Книга Поместье леди Анны, страница 52 – Надежда Соколова

Жанна ворчала, что я не берегу себя, что от меня остались кожа да кости, что у меня под глазами круги, какие у старух бывают. Она заставляла меня есть горячее — супы, каши, пироги — и пить чай с мятой, даже когда я отказывалась. Астер подкладывала в постель грелки, чтобы я не замёрзла ночью, и я просыпалась от того, что они остыли, но уже не могла заснуть. Матиас проверял амулеты, вглядывался в них, что-то бормотал, кивал или качал головой.

— Земля спит, — сказал он однажды, когда я зашла к нему за новым оберегом для дальней деревни. — И ты должна отдыхать. Ты не железная.

— Не могу, — ответила я, чувствуя, как от усталости дрожат руки. — Сначала снег утихнет.

Он покачал головой, но спорить не стал. Только дал мне мешочек с сушёными травами и сказал:

— Носи при себе. От упадка сил. И спи, когда есть возможность, хотя бы по часу днём.

Я сунула мешочек за пазуху и пошла на крыльцо — смотреть, как мужики расчищают дорогу к дальней деревне, где, говорили, провалилась крыша в доме с детьми. Снег валил и валил, и белый, безликий мир за забором казался бесконечным. Но где-то там, под снегом, жила земля. Она спала, и я чувствовала её сон — тяжёлый, глубокий, почти как мой собственный. И знала, что весной мы проснёмся вместе. Но сначала надо было пережить эту зиму.

На восьмой день непогода сдала. Снегопад прекратился так же внезапно, как и начался — ветер стих, тучи разорвались, и в разрывы хлынул такой яркий, слепящий свет, что я на мгновение зажмурилась. Выглянуло солнце — низкое, зимнее, почти белое, — и засверкало на сугробах так, что глазам больно. Мир засиял, заискрился, заискрился миллиардами алмазных крошек; каждый сугроб стал похож на гору сахарной пудры, каждая ветка — на хрустальную люстру. Дышать стало легче, хотя мороз только окреп. Мужчины из деревень пришли в усадьбу — поблагодарить за помощь. Они шли по накатанной дороге, которую за ночь расчистили мужики с лопатами, и я видела из окна, как их фигуры вырастают из белизны: сначала чёрные точки, потом силуэты, потом знакомые лица — Жак, Пьер, ещё несколько крестьян из Заречья и Дубровки.

— Леди Анна, — Жак-столяр поклонился, сняв шапку. На его лысине блестели капельки талого снега. — Спасибо. Крыши починили, скотину спасли, колодец почистили. Вы наша заступница. Без вас бы мы не справились.

— Я — Хранительница, — поправила я, хотя внутри потеплело от его слов. — Мой долг — защищать. Землю, людей, дом.

— Всё равно спасибо, — сказал Пьер, и остальные закивали.

Я велела Жанне накормить их горячим обедом — щами и кашей с мясом, — и они сидели на кухне, ели, хвалили, рассказывали деревенские новости. Я слушала вполуха, смотрела в окно на ослепительно белый двор и думала, что зима ещё не кончилась, но худшее, кажется, позади.

Вечером я сидела в беседке одна. Снег расчистили от крыльца до сада, и дорожка вела прямо к застеклённой двери. Внутри беседки топилась печка, было тепло и сухо. Я сидела на лавке, поджав ноги, и смотрела на закат — розовое небо переходило в лиловое у горизонта, а снег внизу отливал сиреневым и голубым. Тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки скрипят под собственным весом, оседая на ветках. И вдруг — топот копыт. Гулкий, тяжёлый, он разорвал тишину, и я вздрогнула, обернулась.