Книга Поместье леди Анны, страница 23 – Надежда Соколова

В лесу мужчины ставили силки на зайцев и ловушки на мелкого зверя — куниц, белок, хорьков. Лес в ноябре стоял голый, сквозной, и в нём было слышно каждое движение: хруст ветки за полсотни шагов, шелест прошлогодней листвы под подошвой, далёкий стук дятла, похожий на торопливую барабанную дробь. Робер, плотник, оказался не только мастером топора, но и бывалым следопытом. Он рассказывал, как в детстве охотился с отцом в северных лесах, как тот учил его различать следы по запаху и по примятой траве.

— Заяц петляет, — показывал он на схеме, которую начертил палкой на первом снегу. Снег выпал ещё неделю назад — тонкий, рыхлый, он уже подтаял на солнце, но в низинах и под деревьями ещё держался, храня отпечатки лап. — Он запутывает след, возвращается по своему же следу, делает скидку в сторону. — Робер вел палкой, чертя замысловатые петли. — Лиса идёт прямо, степенно, кошачьим шагом. Её след — ровная строчка, ни шага в сторону. А кабаны — толпой, слышно издалека. Они не прячутся, им главное — чтоб корм был. Там, где они прошли, земля перевёрнута, будто плугом прошлись.

Я слушала, стоя чуть поодаль, и чувствовала, как земля благодарит. Не словами — не было в ней той голосистой радости, что бывает весной, когда она вскрывается от зимнего сна. И не щедрым гулом лета, когда колосья тяжелеют на глазах. Сейчас благодарность земли была тихой, как вздох на ночлег. Покоем. Глубоким, долгим покосом существа, которое сделало своё дело, отдало все силы и теперь закрывает глаза, зная, что о нём не забыли, что его любят и помнят. Я стояла босиком на промёрзшей земле — сапоги сняла зачем-то, — и сквозь ступни шло тепло. Тонкое, глубинное, не горячее, но живое. Земля помнила мои руки, моё дыхание, мои слова, сказанные на меже. И я помнила её.

В середине ноября, когда снег ещё не выпал по-настоящему — только белые мухи кружили по утрам и таяли, не долетая до земли, — но земля промёрзла на палец и хрустела под ногами, как тонкое стекло, мужчины выбрались на последнюю рыбалку. Река уже затихала, готовясь к ледоставу, и рыба шла в глубокие ямы, но сети, поставленные с вечера, принесли богатый улов. Вернулись под вечер, с полными сетями: крупная плотва с розовыми плавниками, окуни в зелёных полосах, пара щук — таких, что хвост не помещался в ведро.

— Теперь до весны не тронем, — сказал Мирк, когда рыбу переложили в кадки с водой — чтобы какое-то время оставалась живой, до засолки. Он стоял у крыльца, потирая замёрзшие руки, и смотрел на реку, уже невидимую за поворотом леса. — Пусть река отдыхает. Ей тоже нужен покой.

— Как и мы, — усмехнулась я, и в усмешке этой была не горькая ирония, а тихая, усталая, но светлая правда. — До весны.

Я подумала о том, что весна здесь — не календарный рубеж, а живое существо, которое нужно дождаться, выходить, встретить. И чем больше сил ты отдаёшь осенью и зимой, тем щедрее будет весеннее пробуждение. Эта мысль грела — и в то же время напоминала о том, что осень и зима тоже имеют ценность. Не только как ожидание, но как самостоятельная жизнь, своя, со своим лицом и ритмом.

Вечером, сидя в беседке, я смотрела на звёзды. Беседку к зиме утеплили: стены изнутри обили войлоком, в углу поставили печку-буржуйку — небольшую, чугунную, с трубой, выведенной через крышу. В ней потрескивали берёзовые поленья, выбрасывая наружу тепло, и на тёплых стенах играли отсветы пламени. За окном, в щель между ставнями, был виден клочок неба — густо-синего, почти чёрного, с крупными звёздами, похожими на застывшие капли расплавленного металла. Млечный Путь тянулся через всё небо, как дорога для душ, и я поймала себя на мысли, что начинаю понимать тех, кто верил в такие дороги.