Онлайн книга «Крик Алектора»
|
Очень строгая Мать восседала на троне с Младенцем на левой руке, а по обе стороны от Нее, как неумолимая стража, возвышались два ангела, в ликах которых не наблюдалось никакой снисходительности к людским слабостям, ибо сами ангелы их не имели; они распростерли в жестах суровой защиты свои золотые крылья – один над Божественным Ребенком, другой – над в пурпур одетой Девой. Дрожащей рукой Василиса кое-как укрепила свечу. Лампада еще не горела, и огня было негде добыть – помогла свечница, подбежавшая с прозаической зажигалкой, – после чего сразу заметалась между иконами, и везде по-новогоднему затеплились зеленые, синие и красные лампады… Василиса уже определенно чувствовала неудобный твердый комок под мышкой, почти ощущала бурный рост злокачественных клеток в идеальной полусфере груди, которой никогда не кормить младенца… Она посмотрела на Богородицу и прошептала: — Сделай так, чтобы это оказалось не то… Сделай – и тогда я поверю, что Ты – Мать Бога, Который пришел принести Любовь, а не страдания… Видишь ли, если бы я уже точно знала свой диагноз, – то получилось бы, что я прошу о чуде… Но я не знаю, только подозреваю, могу и ошибаться – но Ты-то знаешь и можешь все… О чуде я бы не просила – я его недостойна. И никто не достоин. Поэтому, раз там, может, и не рак, – то пусть так и окажется… Пожалуйста. Я знаю, что за это должна что-то пообещать и сдержать слово – так, наверное, будет правильно… Ну, что ж, я обещаю: если эта шишка – какое-нибудь фуфло, то я буду ходить в церковь, исповедоваться, причащаться и молиться, как сумею. Правда, серое пальто и вязаную шапку я не надену ни за какие блага – но ведь и без этого можно как-нибудь обойтись? Ее свеча ровно и высоко горела, не кренясь, не сгибаясь, не роняя уродливых капель, застывающих наростами. С минуту просто посмотрев на огонь, Василиса повернулась и быстро вышла, устыдившись в душе своего слабоволия. Надо было поторопиться – где-то уже заседал жестокий Синедрион – чтобы успеть вовремя вывести ее на личную Дорогу Скорби… К обеду она была уже дома. Без рака. С простой и понятной мастопатией, симметрично вспухшими от инфекции лимфоузлами с обеих сторон и бронхитом, от испуга почти прошедшим самопроизвольно. Но клятва была дана, а клятвы полагается держать… Не было никакого оглушительного духовного переворота, ненасытного пира вернувшейся заблудшей дочери в доме распростершего всепрощающие объятия Отца – ничего из светлого периода «новоначальности», часто с умилением вспоминаемого многими воцерковленными, чей пир давно закончился, и началась ежедневная изнурительная работа на Отцовском поле. Шаг за шагом, почти безболезненно, без жадного любопытства – теплохладно, по обязанности, понуро возвращалась заблудшая овца за высокую стену загона, где, толкаясь среди других таких же безмозглых овец, поначалу ощущала себя овцой особой, более свободной, имеющий возможность в любой момент легко перепрыгнуть через изгородь и умчаться навстречу волкам. Все просто: у Василисы-то были ощутимые, избавляющие от всеобщей униженности деньги, а окружали ее, вполне очевидно, люди, вплотную подступившие к черте нищеты, что явствовало из рыночной одежды, клеенчатых сумок и туфель абсолютно всех прихожанок бедного, почти захолустного прихода. Толпа опрятных по случаю воскресенья женщин, за кадром самостоятельно готовящих нехитрую стряпню, прибирающихся в тесных жилищах, таскающихся на ненавистную малооплачиваемую работу без проблеска творчества, по ночам тайно плачущих в подушку от одиночества – или мечтающих о нем под кулаками решившего в очередной раз «поучить» распоясавшуюся жену венчаного супруга. Несколько мужчин, мелькавших в толпе, не считались, будучи, по наблюдениям востроглазой Василисы, приведенными в добровольно-принудительном порядке подкаблучниками. В этой компании гламурная дама, даже старательно одевшаяся в приглушенные цвета и повязавшая голову старушечьим платком, чтобы совсем уж «обабиться», все равно выглядела, как вылетевший в форточку волнистый попугайчик, попавший в стаю воробьев, – прежде всего, из-за общей внешней ухоженности, которую было ничем не скрыть, из-за отсутствия глубоко запрятанной затравленности во взгляде и горящего поперек лба, как печать антихриста, клейма неудачницы, пустившей насмарку жизнь и теперь собирающей жалкие ее осколки… С некоторыми Василиса по душам поговорила, обнаружив богатый материал для своих популярных статей из цикла «Как не надо жить», – и, ничтоже сумняшися, натуралистично описала их злоключения, изменив имена, – впрочем, последнее было, кажется, вовсе необязательным, ибо героини статей к журналам, подобным ее детищу, в киосках даже руку не протягивали. Она терпеть не могла, глухо ненавидела таких – сначала под корень срубивших все хорошее, что было в них заложено, а потом прибежавших в церковь, чтобы услышать, что все можно исправить… Нельзя, искренне думала Василиса. Жизнь можно переменить, только начав ее сначала и вложив титанический труд, – как она, упорно не желавшая взять на содержание, на что ей часто намекали, одну из героических многодетных семей, ежегодно выстреливающих младенцем, обреченным на жалкое существование и беспросветное будущее. |