Онлайн книга «Крик Алектора»
|
— Ты в Него веришь? — Да, – коротко и просто ответила девушка. – Мама дома… в шкатулочке… мой крестик прячет… Раз она верит… тайком… значит, и я тоже… «Сейчас бы причастить ее, Господи! Причастить бы! Так ведь нечем же, нечем!!! Да и священник ли я вообще?!! Священник ли?!!» Герман неловко вытянул из-за воротника свой наперсный крест, благословил им девушку, прижал к ее губам ноги Распятого… У Лили сразу потекли слезы, зашевелились губы – она что-то беззвучно говорила. Герман наклонился. — Наша с мамой кухонька… Мои рисунки на стенах… Розы, розы… Головки… Стенгазеты… Детский сад… Сталин с Мамлакат… И опять рисунки… Кофе «Здоровье» по утрам… Яичница с булкой… Мама гладит мне платье… И уже стоит у автобуса… Лес, рюкзак тяжелый… Ноги натерла… Песни у костра… Глупые… Самолеты… Много… И вот – танки… Все бегут… И я… Раз – и темнота… Яма… И все… Никчемная жизнь… Никчемная я… – Лиля вдруг стала медленно подаваться вверх, стремясь приподняться, голос окреп, почти зазвенел в последней попытке донести до него, случайного провожатого: – И это вся жизнь?! Вся?!! И больше ничего?! Он с мягкой силой вернул ее на подушку: — Не смей так думать. Ты спасала ребенка. Это не никчемная жизнь. Такое мало, кто смог бы… – но Лиля уже не слышала: в ее глазах медленно гасли голубые отсветы лампадки. Герман отвернул край верхней простыни, закрыв мертвое лицо: живым не дозволено быть свидетелями таинственного посмертного преображения. Свесив руки меж колен, он некоторое время тупо смотрел на конец рыжей дренажной трубки: поначалу частые, розоватые капельки теперь падали все реже, реже… Вот эта – последняя… Ах, нет, будет еще одна… Как, и еще? Он встрепенулся, вскочил и принялся читать канон на исход души. Ясная, чуть прохладная, цвета разбавленных синих чернил ранне-июльская ночь притушила огонь сосновых стволов, мазнула серебром по колючим кронам, бросила в черные воды озера огрызок луны. Люси не было. Спать отец Герман и не пытался. Еще до темноты обстоятельно выкопал он могилу для Лили в полушаге от Зининой, соорудил и недолговечный крест, но хоронить медлил, надеясь отпеть и опустить покойницу в землю в присутствии Люси, которая, наверняка, захочет оплакать и проводить подругу. «Лекарство она добыть не сумела (если б достала – ничто б не удержало, это понятно), и Анна заставила ее ночевать у себя в доме – не отпустила одну в лес на ночь глядя. Правильное решение. Совершенно правильное. Утром поест и придет. У них рано встают, затемно. Дорогу Люся запомнила, да и Анна еще раз объяснит. А то и Лёньку снарядит – проводить. К семи надо ждать. Много – к восьми», – в сотый раз повторял себе Герман на разные лады, то бестолково мечась по спящей поляне, то с подавленным ужасом слушая близкую канонаду, отчетливо переместившуюся с запада на юг, то в глухом отчаянье падая на колени перед «Нечаянной радостью»… Но давно уже слаженно грянул лесной пернатый оркестр, белесое солнце равнодушно вывалилось из-за ржавых макушек, добавило в мир разноцветных красок – и безотказную золотую луковицу старых часов, иногда слабо звякавшую в кармане, стало по-настоящему страшно открывать. Когда отпрыгивала полированная крышка, на ладони загоралось как бы второе, маленькое солнце – такое же безжалостное. Четверть девятого. Половина. Три четверти. Перевалило на десятый час. |