Книга Тигровая лилия, страница 178 – Катерина Зверь

— Представление окончено, – проговорила Джемайя. И сама удивилась, как сухо, холодно и чуждо прозвучали эти слова.

Алар медленно опустил веки.

— Вижу, на некоторые молитвы боги все-таки откликаются, – сказал он.

И рассмеялся – хрипло, горько, почти безумно.

Начало зимы в Ямарре всегда сопровождалось шумом и толчеей – жители материка торопились сбыть собранный урожай, выгоднее продать подращенный скот, чтобы не кормить его до самой весны, и всевозможные ремесленные изделия, чтобы не голодать всю зиму самим. В порту день и ночь горели огни, грузовые плоты и челноки один за другим выходили из бухты и возвращались обратно, готовые принять следующую партию товаров. Смотрители подъемников запасались прочными канатами – тяжело нагруженные платформы безостановочно ползали вверх и вниз, и веревки изнашивались гораздо быстрее.

Торговцы на рыночных ярусах до хрипоты зазывали покупателей, стремясь поскорее очистить прилавки, а мальчишки-посыльные стаптывали ноги в кровь, разнося покупки и важные документы. Чиновники Дома бумаг только и успевали выписывать верительные грамоты и освидетельствовать заключенные договоры.

Всякий спешил продать и купить как можно больше, договориться с поставщиками вперед конкурента и успеть получить залоговые суммы. Зимой морская торговля замирала – ветер менялся, принося с собой холод и бури, и судоходство в южной части Эхейского моря снижалось в разы. Замирала и торговля на самом материке – сменившийся ветер не приносил с собой вожделенных дождей, и воцарявшаяся сушь выпивала все соки из кустов и деревьев, гнала травоядных подальше от привычных пастбищ. Оголодавшие хищники становились опрометчивыми и шли искать поживы возле людских селений. Горные дороги становились опаснее, повышалась и стоимость охраны, так что редкий торговец соглашался отправить караван достаточно далеко.

Поэтому вся Ямарра в осенние дни напоминала шумную семью, готовящуюся к большому празднику, хлопочущую на кухне, прибирающуюся в комнатах, украшавшую двор, спорящую из-за подарков и нарядов – чтобы потом, в первый день зимы, когда официально заканчивалась последняя торговая неделя, обессиленно рухнуть на кушетку и долго переводить дух. До самой весны, пока ветер не переменится и не принесет с собой теплые, мягкие дожди и не наступит пора засеивать пашни, окрашивать сотканные за зиму ткани, удобрять навозом яблоневые сады и выгонять на зазеленевшие луга молодых телят, спускать на воду лодки, всю зиму продремавшие под одеялами из парусины.

Все шумные, суетные осенние месяцы Джемайя провела в предгорьях, вдали от Ямарры, любопытных глаз и докучливых языков. В торговые недели в Ямарру прибывали десятки и сотни чужеземцев, в том числе и достаточно высокопоставленных; и любому из них, кто услышал бы слухи, много недель носившиеся над городом вместе с крикливыми чайками, наверняка захотелось бы взглянуть на избранную.

«Избранная».

Никто не называл так Джемайю в лицо – но это слово шелестело у нее за спиной всякий раз, когда она покидала Серый угол.

На нее, «навозницу», порченую, дочь рабыни и преступника, теперь смотрели совсем иначе.

Неодобрение в глазах ямаррцев сменилось страхом. А брезгливость – благоговением.

Возле Свадебного ложа в тот день оказалось достаточно свидетелей, чтобы не получилось списать произошедшее там на игру света на воде, на ветер, взбаламутивший реку, на видения, рожденные страхом, на глупую выдумку или жестокую шутку.