Книга Спасение души несчастного. Том 2, страница 128 – Лин Няннян

На этих словах все, кроме прибывших с Востока, покинули Небесный павильон. Перед уходом избранные и их наставники поклонились владыке в последний раз, сделали три шага назад и только после повернулись к нему спиной. У Чан осознавал свою провинность – сам незадолго до этого дня размышлял о своих поступках и о том, сколько перечил матушке. Даже назло ей при общении никогда не называл ее ласково «мама», обходясь всегда официальными обращениями.

Однако сожаления длились недолго: только наследник увидел Ба Циншана, его мысли быстро переключились на тему благосклонности Небес. Он хотел было расспросить приятеля побольше о том, что приключилось с ним за гранью мира живых, но так и не успел.

— Извините… – Ба Циншан по глазам товарища сам понял, что хотел сказать У Чан, и мягко хлопнул его по плечу. – Давайте сегодня вечером встретимся, сейчас мне срочно нужно догнать сестру. – Перед тем как спуститься по лестнице, чтобы поспеть за пропадающей вдали Ба Вэньлинь, он напоследок скромно добавил: – Если не успею, она точно разнесет свои покои.

Быстрым шагом южанин исчез из виду, остальные избранные тоже разбрелись кто куда. У Чан стоял под местом, где должна была висеть табличка с названием павильона, а если быть точнее – бывшего храма. Казалось, сказанное владыкой все же немного волновало наследника. Го Бохай наблюдал за учеником и, не зная, что сказать, молча спустился к храмовой площади.

Какое-то время оба шли и просто наблюдали за местными. Вот послушники проветривали архивы библиотек: бережно выносили на улицу и раскладывали на циновке книги и рукописи, чтобы солнечные лучи просушили бумагу. Вот младшие даосы мыли полы и стены здания, а те, кто постарше, шли за ними и все тщательно перепроверяли. Каждый знал свою задачу, как пчела в улье, и выполнял, не засматриваясь на трогательные пейзажи. Поглядывая на людей, У Чан пришел к мысли: послушники с Туманного хребта – вот кто точно был избавлен от пяти ядов смертной жизни^[49]. Он поднял глаза на фигуру, которая с юных лет ассоциировалась у него со всем лучшим в этом мире.

— Как себя чувствует учитель? Перед выходом мы так ничего и не поели, позвольте вам принести кашу?

Время было раннее, поэтому ничего другого из еды ослабшему наставнику У Чан предложить не мог. В местной столовой по утрам подавали одно и то же блюдо, и все его называли кашей, хотя внешне и на вкус она напоминала серую, как несуразная жизнь бедняка, похлебку.

Го Бохай отказался, и наследника это ничуть не удивило: учитель с первых дней их знакомства не обладал большим аппетитом – ел подобно цыпленку или маленькой пташке, по зернышку в день. А сейчас, после того как пришел в чувства, наверное, и вовсе не желал видеть еду. Но тут У Чан услышал вопрос:

— А ты… как себя чувствуешь? – Го Бохай остановился.

— Я полагал, что будет хуже. – Разговор шел, конечно, вовсе не о самочувствии У Чана. – И все же благодарен владыке за науку. В будущем этот ученик приложит больше усилий, чтобы более не выставлять наставника в плохом свете.

Вначале воспитанник хотел, как всегда, извиниться, но за последнее время столько раз это делал, что ему казалось, слово «простите» постепенно утрачивало истинное значение. После череды бессонных ночей, которые У Чан провел, ухаживая за своим учителем, он вдруг ощутил груз ответственности за него. И сейчас желал показать серьезность своих намерений: