Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 339 – Иван Оченков

— И зачем тогда этот Барлоу приперся ко мне?

— Ну, не знаю, либо он, как вы говорите, ведет свою игру. Либо англичане решили не складывать все яйца в одну корзину. Кто бы ни стал царем, эти торгаши своего не упустят. А подарок-то недурен!

— Похоже, англичанин хотел сказать, что у меня мало времени.

Вечером у меня стали собираться один за другим мои сторонники. Первым пришел Аникита и стал рассказывать о соборе. Как я и ожидал, никакого конкретного решения там не вынесли. Бояре ждали ухода казаков и потому тянули время. Отставив на время вопрос с иноземными претендентами, чтобы не отказывать прямо Карлу Филиппу и заодно мне, они взялись обсуждать претендентов из старых боярских и княжеских родов. Устав слушать о родословных претендентов, я спросил у Вельяминова.

— Слушай, а отчего у вас все приехавшие на собор в одном месте собрались?

— А где же им собраться? – не понял Аникита.

— Ну, не знаю, в имперском рейхстаге, к примеру, три палаты. В первой курфюрсты, во второй имперские князья, а в третьей города. Все заседают по отдельности, только потом позиции согласуют.

— У нас прежде тоже так было, отдельно патриарх с митрополитами и епископами, отдельно дума боярская и отдельно земство. Только Москва разорена, где уж тут отдельно собираться. Вот и сидим все вместе в Успенском соборе.

Тем временем в горницу входили и рассаживались один за другим Клим, Кароль и Казимир.

— Что скажешь, раб божий Корнилий? – обратился я к Михальскому.

— Англичанин сей остановился у некоего дворянина Пущина, – отвечал он, устраиваясь на лавке подле печи. – У него двор в Занеглиньи почти не пострадал.

— А что за дворянин?

— Да так, из тульских боярских детей, – отозвался Аникита, хорошо разбиравшийся в хитросплетениях русской знати. – Непонятно, правда, откуда у него двор на Москве взялся.

— Что еще расскажешь?

— Казаки что-то замышляют, шляются кругом толпами и с оружием. Трубецкой им пиры, почитай, каждый день устраивает. Да только…

— Что только?

— Да я толком сам не понял, но смеются они над князем Дмитрий Тимофеевичем втихомолку, а он этого и не видит.

— И что сие значит?

— То, что казаки уже решили, кого в цари кричать будут, и это не Трубецкой. А вот кто это, простите, мой герцог, я не ведаю.

— Кстати, а где Анисим?

— Да со мною был, – удивился Вельяминов, – отстал где-то.

— Где, где, – хмыкнул Клим, – к Авдотье, поди, наладился заглянуть, а там кто его разберет, кто кого к тыну прижал да не пускает.

Когда я немного удивленно уставился на Рюмина, присутствующие довольно заржали.

— Ну, а чего, – продолжал он, – Анисим, считай, вдовый, Дунька тоже. Ты вон к их семейству благоволишь да дочек ее балуешь.

Тут дверь отворилась, и показался сам стрелецкий сотник. Его приход был встречен новым взрывом хохота, но Анисим, не обращая внимания на смеющихся, почти подбежал ко мне и торопливо зашептал:

— Герцог-батюшка, казак какой-то тебя спрашивает, сказывает – вести важные.

— Что за казак?

— Да кто же его разберет, молодой совсем, а так казак и казак.

— Веди, послушаем, что скажет.

В вошедшем в горницу молодом казаке я с удивлением признал Мишку-татарчонка, джуру старого казака Лукьяна, с которым мы познакомились, едва вошли в Москву.

— Здравствуй, джура, чего расскажешь хорошего? – обратился я к нему.