Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 314 – Иван Оченков

— Пойдем, заодно Еремке плетей велю дать.

— О как! А за что?

— А чтобы себя не забывал, сукин сын! Ишь чего удумал, с ним целый князь со всем вежеством, да с «вичем» разговаривает, а он, холопья морда, грубит да смердов подстрекает за колья браться. И не спорь, княже, ты наших порядков и обычаев не ведаешь, а я тебе точно говорю, нельзя такое спустить!

— Ну, надо так надо, раз по обычаю, стало быть, дело богоугодное. Только смотри, без лютости.

Жилище земского старосты, где и расположили раненого иеромонаха, было хотя и невелико, но и не сказать чтобы совсем мало. Еще не терем, но уже и не изба. Во дворе нас никто, как положено, не встретил, что дало повод Аниките еще больше рассвирепеть и схватиться-таки за плеть. Пока он искал, куда бы приложить свой инструмент, я скользнул внутрь и тихо, насколько это позволяли ботфорты, подошел к горнице, где лежал страждущий. Внутри с ним кто-то был, и до меня донеслись обрывки разговора.

— Не пойму я тебя, батюшка, что за дело тебе до однорукого и его внучек.

— А тебе не надо ничего понимать – делай то, что тебе велено, да помалкивай!

— Да я-то сделаю, только какое такое воровство от них может случиться? Старик калека да вдова с двумя дочками. Никакой шкоды от них николи не бывало, разве муж ее покойный кого в лавке обвесит, так то…

Некстати скрипнувшая под ногой половица заставила говоривших замолчать, а я, чертыхнувшись про себя, нарочито громко топая, зашел в горницу и обратился к лежащему в постели иеромонаху и стоящему рядом старосте:

— Как ты себя чувствуешь, святой отец?

— Благодарствую, князь, на добром слове, слава господу, немного лучше.

— Аминь! Ну, что же, хорошо, коли так. Вот тебе фляга моя, пусть тебе из нее рану моют да чистыми тряпицами перевязывают. Бог даст, затянутся твои раны, может, еще и встретимся.

— А ты, князь, уезжаешь разве?

— Да. Нечего мне тут делать. Двор, где я останавливался, сгорел совсем, да и дела у меня…

— Совсем сгорел?

— Почти, только однорукий да дочка его и остались, да и те вроде ума лишились из-за своих.

— Из-за своих?

— Так девочки их то ли в дыму угорели, то ли в том амбаре от татей прятались, что дотла сгорел.

— Горе-то какое, господи…

— Вот-вот. Ой, Еремей Силыч, забыл совсем, тебя там боярин Вельяминов чего-то ищет.

— А зачем я ему? – спросил староста, подозрительно глядя на меня.

— Так а я почем знаю? – удивился я с самым искренним видом. – Дело, говорит, у него до тебя.

Староста с озабоченным видом вышел вон, а я тем временем прощался с иеромонахом, давая ему последние наставления по поводу его раны. Снаружи послышался истошный крик:

— Помилуй, боярин!

И засвистели плети. Отец Мелентий прислушался и спросил:

— За непочтительность?

Я в ответ лишь развел руками – дескать, что я могу, порядок такой. На что иеромонах только вздохнул.

— За непочтительность надо!

Выйдя во двор, я нашел экзекуцию уже законченной, а Аникиту – строго выговаривающим охающему старосте:

— Будешь знать, как князьям перечить! Теперь проси у князя прощения за невежество свое да благодари за науку!

— Что, поговорили? – спросил я, усмехнувшись, у Аникиты. – Тогда собирай своих и, не мешкая, в путь, пора нам.

Вскочив на коней, наше воинство тронулось прочь из Железного Устюга. Местные жители нам вслед не махали, впрочем, не осыпали и проклятьями. И лишь городские мальчишки какое-то время бежали следом, провожая нас. Когда город совсем скрылся из виду, к нам из леса выехали трое моих драбантов, сопровождая телегу, в которой сидел однорукий Лука со всем семейством.