Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 298 – Иван Оченков

— Брат это его младший, Иван Никитич Меньшой, – вступил в разговор хмурый Вельяминов.

— Эва как! Тогда, Аникита Иванович, делать будем так. Воеводу и всех его приближенных, кто вместе с ним пьяны до изумления, со всем бережением имать и в погреб, покуда не проспятся. Сам принимай команду и расставляй людей по стенам, оно хоть непростое дело города штурмовать, а казаки люди к войне привычные и могут пойти на приступ.

— Сделаю, княже! Только вот он родом выше меня…

— Господи, дай мне сил, враг у ворот, а ты про местничество вспомнил!

— А куда же деваться, порядок у нас такой.

— Значит, так, пока князь-воевода не проспался, я тут самый знатный и родовитый, а если кто хлебало откроет, я ему его лично свинцом залью!

— Теперь вы, отец Мелентий, отправляйтесь к епископу…

— Преосвященному Сильвестру.

— Вы знакомы? Замечательно! Отправляйтесь к преосвященному Сильвестру и попросите помощи. Пусть помогут разместить людей, оставшихся без крова, и заодно пусть молятся о нас, грешных.

Монах понятливо кивнул и направился к епископскому двору. Что-то подсказывало мне, что примут его там без проволочки. Наконец, оглядев собравшихся, я понял, что надо сказать людям, и поднял руку.

— Слушайте меня, жители Вологды! Ваши воеводы едва город не пропили, но господь не попустил случиться злодеянию и послал меня и воеводу Вельяминова. Мы не раз с ним переведывались и с казаками, и с ляхами, и биты ни разу не бывали! Врагов немного, отобьем первый приступ – они сами уйдут. Но надо отбить, а потому, если кто может оружие в руках держать, то идите к воеводе – он вас расставит по стенам.

Враги были уже под городскими стенами, когда мы, наведя минимальный порядок, приготовились к обороне. У казаков не было в руках лестниц, и это внушало определенный оптимизм, однако изготовить их в неразоренном посаде – дело нехитрое.

— Аникита Иванович, а тебе не кажется, что казаков как-то много для беглецов от Трубецкого? – спросил я Вельяминова.

— Да, многовато.

— Бунчуки, – проронил стоящий рядом Казимир.

— Что бунчуки? – не понял я.

— У них бунчуки, – пояснил литвин, – это запорожцы, скорее всего, отстали от гетмана, когда его в Москве побили.

Впрочем, и без бунчуков стало понятно, что большинство подступивших к стенам Вологды казаков составляют чубатые и усатые запорожцы. Одни из них, красуясь, гарцевали перед стенами, другие рассыпались по посаду в надежде разжиться добром, которое не успели вывезти бежавшие горожане. Кое-где появились дымки – предвестники будущего пожара.

— Что будем делать?

— Драться, если полезут. Но они не воевать, а грабить пришли, так что если один приступ выстоим – другого не будет.

После изнурительной скачки и боя в предместьях наши ратники устали, однако до конца полагаться на местных было нельзя, и мы, пока не стемнело, стояли на стенах вместе с местными жителями, наблюдая, как огонь пожирает их дома. Наконец нашим неприятелям самим стало некомфортно посреди пожара, и они отошли. Как раз в это время меня нашел на стене высокий аскетичного вида монах и пригласил зайти к епископу на разговор. После того как главный воевода князь Одоевский попал в плен к зеленому змию, преосвященный Сильвестр был самым главным в Вологде, так что отказываться от его приглашения было неразумно. Мы с Вельяминовым тотчас сели на коней и отправились вслед за посланником епископа. Дорога не заняла много времени, и вскоре мы оказались перед крепкими воротами двора местного церковного главы. Караулили их несколько дюжих монахов в шлемах и с бердышами в руках. По знаку сопровождавшего нас пропустили, и мы, спешившись, пошли по просторному и довольно чистому двору к главным сеням епископского терема. Там проводник передал нас другим людям, которые в свою очередь и проводили нас во внутренние покои. Помещение, где нас принял епископ, было просторным, но крайне скудно обставленным. Простой стол и несколько лавок в углу, а также кресло самого епископа составляли все внутреннее убранство. Единственным исключением был большой иконостас, освещенный большим количеством лампад и свечей. Свет их, отраженный от дорогих окладов, был единственным освещением и придавал всему залу мрачную загадочность.