Книга На краю Земли, страница 108 – Сергей Измайлов, Сергей Хардин

Знакомая пульсация. Северо-восточный поток нашёлся практически сразу. Я посмотрел на схему. Одна линия на рисунке уходила примерно под тем же углом. Совпадение? Может быть.

Я наклонился ближе. И в этот момент символ на странице едва заметно засветился. Я мгновенно убрал руку от Камня.

— Вот это уже лишнее.

Переплёт становился теплее, причём очень быстро. Я схватил книгу, собираясь убрать её с постамента, но поздно, Камень вспыхнул. Не постепенно, а мгновенно. Изумрудный свет залил всё подземелье, а на странице книги одновременно загорелись тонкие серебристые линии.

— Твою же…

Я попытался отдёрнуть руку, но яркая вспышка ударила в глаза. Пол исчез из-под ног, стены церкви растворились. На мгновение я перестал ощущать даже собственное тело. А когда зрение наконец начало возвращаться, привычного подземелья вокруг уже не было. И посмотреть действительно было на что.

Я стоял вроде бы на том же самом месте, где ещё недавно находилось подземелье, и всё же совершенно точно понимал: подземелья больше нет. Не было ни каменных стен, ни постамента, ни самого Камня Жизни. Исчезла церковь над головой, исчезло Поречье — по крайней мере, то Поречье, которое я знал.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась мёртвая серая пустошь. Землю покрывал белёсый налёт, из которого торчали тонкие переплетённые корневища, похожие то ли на грибницу, то ли на выбеленные жилы какого-то огромного существа, распростёршегося под всей округой.

Небо затянуло плотной серой пеленой. Ни солнца, ни голубого просвета, ни малейшего признака, по которому можно было бы определить время суток. Весь мир словно навечно застрял где-то между поздним вечером и ранним утром.

Я сделал шаг, и почва неприятно просела под сапогом. Это была не грязь, а нечто гораздо хуже: рыхлое, мягкое и почти губчатое. Кругом стоял сладковатый запах гнили, хорошо знакомый по наиболее заражённым участкам леса, только здесь он оказался намного сильнее — густой и липкий, будто им можно было дышать вместо воздуха.

Впереди темнело что-то знакомое. Я прищурился и почти сразу узнал остатки частокола. Сердце неприятно дёрнулось.

— Поречье?..

Собственный голос прозвучал глухо и как-то неестественно, словно пустошь поглотила его ещё до того, как он успел разнестись вокруг. Никто не ответил.

Я пошёл вперёд, хотя каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего. Воздух словно загустевал вокруг меня, сопротивляясь движению, а ноги вязли в рыхлой почве.

Частокол действительно оказался похож на тот, который мы только начинали возводить на восточной окраине. Только здесь от него почти ничего не осталось: несколько почерневших кольев торчали из земли, один лежал поперёк дороги, другой был сломан почти у основания.

Ворота — если это действительно были наши будущие ворота — валялись чуть поодаль. Толстые доски покрывали глубокие борозды, вмятины и следы, похожие на удары огромных когтей.

Я переступил через створку и оказался внутри. За ней открылась деревня. И вот тогда стало действительно страшно. Дома ещё стояли, хотя некоторые уже едва напоминали человеческие жилища. У одного полностью провалилась крыша, другой завалился набок, а от третьего остались лишь две стены да печная труба.

Но хуже разрушений было другое — Мицелий оказался повсюду. Белёсые нити поднимались от земли к стенам, переплетались на брёвнах, уходили под крыши и тянулись дальше, с одного дома на другой. Толстые жгуты оплетали колодезный сруб, покрывали старые плетни и свисали с перекладин. Некоторые из них пульсировали тусклым молочно-белым светом. Деревня словно попала внутрь гигантской паутины.