Книга Серафима спешит на помощь, страница 111 – Салма Кальк

И что же, Ричард тоже пропустил нападение и находится где-то поблизости? Или же… мысль пришла непрошеной и казалась невероятной, но она объясняла всё. Потому что Ричард позвал его за ворота, Ричард говорил про Хильтруду, Ричард был сзади… и вот он, Хьюго, где-то здесь, в каменной, очевидно, темнице, а где тот Ричард?

Но нет, невозможно. Ричард — сын отцовского ближнего человека, они ровесники, они росли вместе и делили всё… только проклятье досталось одному Хьюго. И он не счёл себя вправе делить тяготы с кем-то, убрался в Мортор, точнее, Эдрик его туда утащил, и… и что?

И постарался сделать из него человека, вот что. Терпел его пьяные выходки, заставил сначала затаиться и не подавать признаков жизни, а потом пойти в Туманный лес за девицей… за Серафимой.

Серебристые волосы, зелёные глаза. Гибкая, стройная фигура. Изящные руки, в которых столько силы. Громкий голос, команды слышно во всех уголках замка. И командует-то как ловко, будто училась этому всю жизнь, а говорит — жила совсем иначе, и училась совсем не тому, чему учат девиц. И… где теперь он и где теперь она?

И ведь лорд Свон обещал какие-то новости из столицы! И почему Хьюго не расспросил сразу же, кому она нужна, эта вежливость? А то — посадить за стол, и что там ещё нужно, выслушать всякие глупости, посмотреть, как леди Матильда шарахается от поднятых Эдриком скелетов…

Матильду лорд Свон сватал Хьюго в супруги давно и прочно, она ещё совсем юной была. Но скажите, какое сватовство проклятому магу? Он и не собирался жениться, потому что когда у тебя три старших брата — есть, кому продолжить род. Даже если Томас станет жрецом, как он хочет, останутся Стефан и Эдриан, у Стефана-то дети уже подрастают. Значит, никакого сватовства. И согласиться на требование Эдрика пойти в Туманный лес оказалось непросто. Или — непросто сопротивляться его требованию? Ему столько лет, сколько и вообразить невозможно, и силы у него тоже столько, как ни у кого. И почему он встал за Хьюго, если Хьюго в самом деле взял на душу тяжкий грех и совершил непростительное?

Или же… Хьюго ничего непростительного не совершал, а кто-то воспользовался тем, что после припадка безумия он не помнит ровным счётом ничего?

И почему раньше ему не приходила в голову эта простая мысль? Он и вправду не помнит, ничего не помнит. Он мог натворить что угодно, но мог и не творить ничего, но поверить всему, что о нём сказали. А кто сказал — дядя Годрик. Тот самый дядя Годрик, который всю жизнь Хьюго подначивал его — мол, раз ты проклят, то никакого от тебя проку, ты рано или поздно сойдёшь с ума, ты не жилец. Отец запрещал эти речи, запрещал и вести их, и слушать, ну так Годрик и вёл их не перед отцом. И как так сталось, что в два дня после смерти отца сменилась вся стража в Мерсии, не осталось никого из отцовских верных людей, на кого можно было бы положиться, дядю окружали сплошь его люди, которые смотрели на Хьюго так же, как и сам дядя — на отродье тьмы, не заслуживающее жизни.

Как бы узнать, что на самом деле случилось в ту ночь?

Или сейчас уже не важно, важно — где он есть и как отсюда выбраться?

И возможно ли вообще выбраться — или он в таком месте, где только сгнить со временем, и всё?

Ладно, нужно пробовать хоть что-то делать, вот Серафима бы уже несомненно придумала сотню вариантов спасения и ещё один. А он чем хуже? Она, конечно, в том своём другом мире многое видела, но и он здесь — ничуть не меньше!