Книга Барышня ищет разгадки, страница 69 – Салма Кальк

После пары прыжков она бросает забор, поворачивается — и устремляется ко мне. Глаза горят, как плошки, и вообще кажутся — как там в сказке? — как мельничные колёса? Или сразу как круглая башня? В общем, сильно больше, чем на самом деле, и чем эта тварь вся в целом.

Я снова бью — наотмашь, сильно. Вспоминаю, бросаю на себя защиту, потому что нужно задержать тварь до прихода подмоги, а я очень надеюсь, что подмога придёт. Твари не нравится, что её бьют, она попискивает — как-то странно, не рычит, а будто именно пищит, метёт по земле всеми своими хвостами и при том пытается продавить мою защиту.

Да что это такое-то, скажите мне кто-нибудь, люди добрые! Я пытаюсь одной рукой стреножить особо толстым и крепким щупальцем, а второй бить, но она кусается, эта скотина, она жрёт моё щупальце, и это больно, кто б мог подумать, как это больно! Я ору, хлещу, чем там осталось хлестать, едва не теряю от боли сознание и бью, потому что понимаю — если оно сейчас до меня доберётся, то мне конец.

— Вон она, видишь? Бей скорее! — доносится до меня.

Я вижу тени, потом понимаю — нет, то не тени, то силуэты людей в снегопаде, живых и восхитительных.

— Ева, справа, Прохор, слева, — командует Болотников, и два боевых мага бьют по скотине с двух сторон, два потока огня едва не сталкиваются…

…И ничего. Тварь кувыркается, поджав все хвосты, и уйдя от обоих магов, бросается на Болотникова, но тот оборачивается и встречает её зубами матёрого волка.

Не зря мне уши-то мерещились на его макушке! Волчара здоровенный и совершенно прекрасный, так мне показалось, его зубы сначала ловят воздух, потому что тварь необыкновенно изворотлива, а потом смыкаются на одном из её хвостов.

Уф, думаю, поймали, сейчас маги добьют.

Куда там! Хвост рывком выдирается из пасти, снова кувырок… на меня. Меня всё ещё рвёт и корёжит от боли, и оно понимает, что я сейчас объективно слабейшая. Слабое звено, да. Ага, щаз.

Я шепчу про себя «бабушка Рогнеда, помоги» и снова хлещу тварь щупальцами и скручиваю, и вместе с тварью проваливаюсь в тени. Если и не сдохнет, то поутихнет.

И тут я получаю своё «ага, щаз» обратно. Потому что в тенях эта скотина с необычайной лёгкостью выпутывается из моих щупалец и пропадает. Совсем пропадает. Спасается бегством, понимаю я. Это существо умеет в тени, умеет в них ходить, ничуть они ему не страшны и не опасны. Ничего так себе, да?

Последним осознанным усилием я вываливаюсь обратно в мир, и тут уже ноги меня не держат, и хорошо хоть, что рухнула я в сугроб, а не на лёд.

Боль никуда не девается, хоть я и не могу назвать повреждённое место. Сознание по-прежнему на грани, я ощущаю, как на лицо падают снежинки, слышу голоса вокруг.

— Куда делась-то? Матвей Мироныч, видели?

— Нет, Ева, не видел. Не успел.

— Так же барыня его цапнула своей серебристой верёвкой, цап — и нету, вместе с ней провалилась. А потом обратно вывалилась, только уже одна! — а это Надежда.

— Лушку зови, где она там ходит? Несите её в дом!

— Ридикюль, ридикюль-то её не забыть, вон там валяется!

— Как так вышло-то?

А дальше я уже не слышу, потому что боль скручивает так мощно, что сознание уходит, уходит совсем.

19. Разумный демон

Соколовский два дня бегал по Москве и беседовал с разными людьми. Некоторых он знал сам, некоторых ему сосватал Афанасий Александрович. Правда, пока успеха все эти разговоры не имели — потому что все части истории, состыкованные вместе, никому не давали полной картины. Могли объяснить отдельные детали — что нет крови в теле, что не отвечает на призыв некроманта — но в целом не складывалось.