Книга Сначала повзрослей, страница 71 – Маша Малиновская

— Что ж ты, Герман, — говорит негромко, с глухим присвистом, — я тебя в люди вывел, а ты, сука, как был ментом, так и остался?

Его кулак приходится мне в челюсть. Антон — мужик крупный, жилистый, но я бы его в узел завязал быстро. Однако есть один момент, а точнее два — амбалы, что держат меня под руки.

Рот наполняется кровью, а языком я чувствую, как нижний передний зуб уже на так твёрдо стоит в челюсти. Блин, за время работы в полиции ни одного зуба не потерял, хотя всякое бывало, а тут… жалко.

— Тебе стоило больше времени уделять воспитанию твоего сына, Антон, — сплёвываю кровь на пол, стараясь не попасть на ковёр, но рот снова наполняется металлическим привкусом. — Он вырос подонком. Таким, как он, самое место в тюрьме.

И, конечно, за эти слова мне снова прилетает под дых. Приступ кашля сковывает грудь, и я уже готов благодарить этих бравых парней, что держат меня. Иначе бы распластался уже.

— Два эпизода с сомнительным согласием, одно изнасилование и одна попытка группового. Это не считая хранения наркотиков, угроз, хулиганства. Как думаешь, твой Русланчик — всё ещё милый мальчик? — поднимаю глаза на Фадеева, чуть прокашлявшись. Я могу себе представить его чувства. Он отец, да. А ещё я, как отец девочки, могу представить чувства того, чью дочь фадеевское отродье изнасиловало.

— Он засранец, да, но он мой сын! — Антон переходит на крик. Он, вижу, на пределе тоже. — Каким бы говнюком не был! Сын! А тебя я считал товарищем!

— Это я спас ту девочку, которую они толпой по лесу, словно дичь, гнали, Антон. Которую опоили и хотели по кругу пустить. Юная невинная девчонка, а не шлюха, как сказал тебе твой сынок. И я видел глаза твоего сына тогда на дороге. Видел его взгляд. Я таких, Антон, видел. Не раз видел. Мне жаль, но он преступник. И, поверь моему опыту, он не кается. И не станет.

— Надо было сказать мне, Герман! — хватает меня за грудки и встряхивает. — Мне!

— Я пытался! Ты не слушал, Антон. Не хотел слушать. А твой полудурок снова поймал её — девчонку эту. Если бы не тот парень, хер знает, что бы от неё осталось после твоего ублюдка.

— Блядь! — Фадеев звереет и с размаху бьёт кулаком в стену. Хватается за волосы и рычит, словно зверь.

Рука в хлам, конечно. Мат в три этажа. Понимаю его ярость.

Я ведь реально пытался иначе. Но этот уёбок Фадеев-младший точно бы сломал мою Женьку. Да и Шелест уже уцепился.

Антон, психанув, сваливает, оставляя меня на попечении своих парней.

Бьют долго.

Я уже едва ли не начинаю отъезжать, скрючившись на полу. Оно бы легче было, но так хоть башку прикрою, насколько смогу.

Уходят парни, аккуратно прикрыв за собою дверь. Ну спасибо и на том. Однако, всё же закрыть за ними надо.

Раз-два-три, Герман, давай, поднимай свою жопу.

Тяжко.

Перед глазами двоится, мутит. Сотряс, наверное.

Тело как после мясорубки. Сказал бы, что будто меня отпинали — так меня и отпинали.

В коленно-локтевой кое-как доползаю до кресла и там поднимаюсь. Сначала на колени. Передышка. Потом на ноги.

Вроде держусь. Хотя и штормит знатно.

Путь к ванной занимает дольше обычного, приходится держаться за стены. Но с горем пополам мир таки приобретает очертания.

Зеркало в ванной сообщает мне, что рожа у меня такая, что из дому несколько дней придётся не выходить. Глаз уже спрятался в тёмно-фиолетовом тоннеле, а губа будто у Катьки первые сутки после посещения косметолога.