Книга Сначала повзрослей, страница 53 – Маша Малиновская

Беру конспект и ложусь, но перед глазами всё расплывается от влаги. Мне совсем не хочется думать о Германе Васильевиче и Екатерине, хочется запретить себе, но это так, к сожалению, не работает, как не старайся. У меня в груди при мыслях о них словно дыра расползается. Пульсирует, затягивает в свою черноту, обжигает огненными острыми краями.

Сдержаться не получается, и я, уткнувшись в подушку, даю волю слезам.

Просыпаюсь я посреди ночи. Голова побаливает, веки чешутся после долгих слёз в подушку. На душе тяжело, слякотно.

Приподнимаюсь на локте и прислушиваюсь напряжённо, замираю, надеясь услышать из гостиной тяжёлое мужское дыхание. Но ничего так и не слышу. И тогда решаю выглянуть за дверь спальни.

Тихо приоткрыв её, смотрю в щелку и сердце радостно подпрыгивает — Герман Васильевич дома. Но… тут же ухает вниз, больно сжавшись, потому что я улавливаю знакомый аромат, вызывающий болезненный спазм где-то ниже желудка — духи Екатерины. Я отчётливо ощущаю его из гостиной, наверное, он исходит от одежды Германа Васильевича.

Задерживаю дыхание и зажмуриваюсь, снова спрятавшись в комнате. Значит, он всё-таки был у неё. Хочется прочихаться, умыться, чтобы только не чувствовать этот сладковато-приторный запах, забившийся в ноздри.

Внутренняя оптимистка шепчет: “но ведь не остался…”

Засыпая в пустой квартире, я ведь понимала, где он скорее всего задерживается. Но глупое сердце всё равно смело надеяться. А теперь ноет опять…

Уснуть снова получается с трудом. В груди горит обида, но то, что он здесь, за стеной, пусть и пришёл от другой, странным образом всё же успокаивает. Хотя я и понимаю, что ненормально это, неправильно.

Утром же просыпаюсь совсем с дурной головой. И настроение под стать.

— Доброе утро, — говорит Герман Васильевич, когда входит на кухню.

— Доброе, — сухо отвечаю и делаю глоток кофе из чашки.

Герман Васильевич, видимо, мой тон чувствует, отчего окидывает коротким хмурым взглядом. А потом поднимает глаза на окно.

— У нас обновка?

— Если вы не против, — пожимаю плечами. — По утрам солнце прямо в глаза бьёт, если за столом сидеть. Не нравится — я сниму.

— Нет-нет, оно там по делу, — кивает, рассматривая ламбрекен. Интересно, сорочку на даме своей так же вчера внимательно разглядывал? — И красиво смотрится. Уютно. Только тратиться тебе не стоило, Жень. Небось, недёшево.

— Нет, что вы! Это самая дешёвая ткань. Её студенты и самоучки часто берут, чтобы потренироваться. Выглядит она достаточно пристойно, хотя и стоит копейки.

— Хм, — как-то неопределённо ведёт бровями Герман Васильевич, — ну хорошо. Но в следующий раз мне скажи — деньги возьмёшь. Ты ж красоту у меня наводишь в доме, в любом случае, мне и платить.

— Хорошо, — пожимаю я плечами, стараясь казаться невозмутимой, и снова прячусь за чашкой.

Вот такая моя маленькая месть. Которую вряд ли кто-то поймёт, однако мне даже немножко стыдно становится, что я соврала, ещё и с неприглядной целью. Вот что бы бабушка на это сказала? Но удивительно, что мне даже как-то легче. Вот чуточку, а всё же…

— Я сегодня буду поздно, — говорю, ополаскивая чашку в раковине. — Нужно по учёбе задержаться. — Мне почему-то не хочется рассказывать ему, что я устроилась на работу. — После семи где-то.

— Будь на связи, — говорит строго, почти приказывает, заставляя на мгновение замереть на месте.