Книга Карнавал смерти, страница 55 – Анна Тищенко

— Адонис, ну что же ты?

Короткий смешок, тихий, ласковый. Она целовала его, ерошила волосы, ловкие пальцы незаметно расстегивали пуговицы камзола. Мягко толкнула в грудь, и он, уже не желая сопротивляться, откинулся на расшитые подушки. Девушки ласкали его, но он думал только о своей обретенной Венере, как нежны ее касания, как нетерпеливы поцелуи. Она села сверху, оседлав его, пролив теплый поток волос на его грудь. Дым от курильниц больше не раздражал, не казался слишком пряным. Касания рук его Венеры становились все более порывистыми, она, уже не сдерживая себя, двигалась быстрее и резче. Николай рывком перевернул ее, оказавшись сверху, сжал ее плечи, сильно, до боли. И уже не чувствуя, не понимая, чьи руки его ласкают, чьи поцелуи покрывают живот и грудь, поднял взгляд и увидел в темном проеме, в арке из роз, знакомый силуэт. Алекс стояла на последней ступеньке лестницы. Ее бледное лицо казалось рисунком на темном фоне картины Рембрандта. Призрак, морок. Да и была ли она когда-то с ним настоящей? Он толком и обдумать это не успел, как теплые руки обвили его шею, и он перестал соображать и рассуждать. И растворился в горячем тумане, похожем на сон в бреду. Забылся и потерял счет времени.

Соня шла по лабиринту, пугаясь каждого звука и тени. Повернув на развилке под защиту Марии, она немного приободрилась, но скоро снова сникла. В лабиринте было темно и страшно. А еще она так не привыкла быть одна. Однако, вскоре мысль, которой она так хотела поделиться, вновь ее захватила и отвлекла. Она взглянула на свою руку. Браслет крепко охватывал запястье, его гранаты казались каплями крови, наполнившими прихотливый узор оправы. Антон даже не захотел ее выслушать! А она была совершенно уверена. Соня снова взглянула на браслет. Услышала скрип гравия за спиной. Горло перехватило от страха, она резко обернулась. И вздохнула с облегчением.

— А, это ты. Слава богу. Мне так хотелось поделиться, а никто и слушать не хочет. Мой отец же был фотографом, он скрупулезно изучал предметы, фотографировал в разном освещении. У нас был хамелеон, который менял цвет. И мне ужасно хотелось посадить его на шахматную доску. А папа не разрешал. И еще куча техники была, всякие объективы, линзы, широкоформатные камеры. И камни. Полудрагоценные, поделочные.

Она еще долго сбивчиво рассказывала, пыталась объяснить, волнуясь, что ее, как обычно, не воспримут всерьез. Не выслушают. Не сочтут, что ее мысли хоть чего-то стоят. Но впервые в жизни ее слушали очень внимательно. И делал это человек, от которого она ожидала такого меньше всего. Впервые в жизни ее мнение что-то значило. Но в это так трудно было поверить.

— Ты думаешь, что я ошибаюсь? – она в тревоге взглянула в такое знакомое лицо.

— Напротив. Ты абсолютно права.

Пробуждение было неприятным. Словно его, сонного, потерявшегося в наслаждении, ударили по лицу. Он вскочил, озираясь, растерянно глядя по сторонам. Сырые каменные стены, свеча коптит потолок. Страшно хотелось пить. Он подошел к фонтанчику, оплетенному пышными розами, но прозрачные его струи оказались белым вином. Нет уж, хватит на сегодня. Николай торопливо оделся, хотел подняться по лестнице, но поднял голову вверх и остановился. Перила и ступеньки оплетали лианы. Они сплели плотную сеть, через которую разве что мышь смогла бы пробраться, но уж точно не человек. Первым желанием было потрогать странные растения, чтобы понять – это иллюзия, подделка или они настоящие? Последний вариант пугал особенно, и Николай не решился. В поисках истины можно напороться на правду. А к ней, как правило, никто не готов. Он взял факел со стены и пошел по темному коридору. Тот петлял змеей, в некоторых местах был так узок, что Николай касался его плечами, но вел наверх. Туда, откуда шел бледный лунный свет и струился теплый ночной воздух.