Книга Свято место, страница 102 – Тем Гарценштейн

Сильнее.

Как себя.

— Зачем ты меня впустила сюда?

— Ты бы истек кровью, и люди могли бы все узнать. А это опасно.

Он вдруг криво оскалился, расслабляясь. И что здесь делать, когда рана затянулась? Густав небрежно скинул ее ладонь.

— Однажды в меня стреляли, – сказал он, вспоминая, как легендарный Исаак Винклер, ухмыляясь, нажимал на курок. – И где ты была тогда? Что изменилось?

Она медленно села перед ним на колени и, протянув руки, обхватила его лицо. Густав почувствовал, как воздух становится колючим, а грудь пронзает иглообразная боль. Темные волосы Августы коснулись его лица, когда она приблизилась и звонко шепнула ему в самое ухо:

— Гретхен.

Комната начала исчезать, частями. Оставался только заоконный непроглядный мрак. Вязкая мертвецкая темнота. Густав хрипел от боли и дрожал, не желая смотреть, но костлявые руки держали его голову. Ему казалось, что темнота проникала под веки, раздирая их, и его настигал страх собственной слабости. Он видел только тьму. Он абсолютно слеп.

Как только Густав это понял, появился легкий оранжевый свет.

* * *

Цепляясь за мебель, Гретхен брела по палате. Ноги то и дело сгибались, как мягкие, бескостные, и норовили окончательно подвернуться. От койки до двери – девять метров. Гретхен задыхалась уже на втором.

— Возьми костыли, девочка, – сказал кто-то.

— Да она же глухая! – воскликнул мужик за ширмой.

— Глухая? – изумился первый голос. – А я думала, что просто не говорит.

— Эх. Все немые – глухие, я те точно говорю. Или того… сдвинутые. Но не суть, калека и есть калека.

Гретхен развернулась и, тяжело дыша, подобралась к мужику. Она скривила рот, чувствуя боль в ноге, и села на кровать. Мужик ошарашенно хлопнул выпуклыми глазами. Ей совсем не были нужны ни бумага, ни карандаш и уж тем более голос – она наклонилась и, с шумом втянув воздух, пристально посмотрела мужику в лицо. В ней было столько злости, что можно черпать ложкой.

Гретхен, если бы поняла, то лучше бы, конечно, умерла, но биология, наследственность, кровь – она очень похожа на отца.

* * *

— А дальше что?

Августа стаскивала с балок тряпье и укладывала его в глубокий медный таз. Густав видел ее безобразно тощий силуэт, неровные грязные волосы, а лицо – нет.

— Ты вернешься домой и будешь, конечно, снова нести беду. Потому что от этого никуда не уйти. И потому что ты всегда был чудовищем.

Густав стоял возле свечей, замечая, что огонь почти не двигался, и даже когда он подул на него, свеча не потухла. Фитиль их был черный и крепкий. Толстый слой воска облепил поверхность стола, но сам стол уже было невозможно рассмотреть.

— Тебе не задуть их, – мягко сказала Августа.

— Даже с осколком? – насмешливо уточнил Густав.

Она остановилась. В хребет с размаху впечатался импульс вины. Как много лет прошло, а для нее – ни дня.

— Иногда я ошибаюсь. Тогда тоже ошиблась.

Густав, не смотря на нее, кивнул. Как же странно она говорила: будто ходя вокруг, рьяно оберегая правду.

Он шагнул к кровати, и пыль под ногами захрустела опавшей листвой. Густав остановился, посмотрел вниз. И действительно: сухая желтая трава. Откуда она здесь?..

Комната, которая вначале казалась почти пустой, с каждым мгновением открывалась для него, словно решив, что он готов увидеть больше.

На кровати валялась игрушка. Коричневый, плохо сшитый медведь с глазами-пуговицами и оторванной лапой. Густав брезгливо взял его двумя руками и внимательно повертел. Медведь был грязный, в его войлочной шерсти застряла сухая земля. Густав взглянул в пуговичные глаза и почувствовал, как становится очень холодно, будто кровь больше не циркулирует. А свет вокруг плавно затухал, пока не остался лишь один медведь, бездушный и жалкий.