Книга Железный характер Кристианы Морли, страница 49 – Елизавета Соболянская

Когда-то второй этаж дворца был поделен между Павлом Петровичем и его супругой Марией Феодоровной. Два набора комнат, сходящихся в одной точке — парадной приемной. Потом Павел I уехал в Гатчину, оставив этот дворец жене. Тут до замужества жили дочери Павла Петровича, а после Павловск перешел по наследству младшему сыну.

Интересно, как тут все устроено сейчас?

— Их высочества не любят останавливаться в главном дворце, — со вздохом сказал доктор, — находят его холодным и сырым. Предпочитают деревянный Константиновский павильон даже летом. Полагаю, на этот раз будет так же…

Я промолчала.

Свиту довезли до боковых дверей, быстро высадили на низком крыльце и развели по комнатам. Мои спутницы и доктор Елиазар Никитич не спешили меня оставлять, но за ними пришли слуги, уверяя, что комнаты готовы и нужно успеть отдохнуть, ведь скоро девушек или доктора могут пригласить к себе его высочества!

Я осталась одна. Даже кучер куда-то ушел. Вздохнула, поискала свою трость, вспомнила, что юнкер носил меня на руках, а трость осталась в Михайловском дворце, и запечалилась.

Сползти на землю, наверное, сумею, но как идти? От долгой поездки я устала, а ноги ослабли. Потешать народ, ползая на четвереньках, не хотелось. Отобрать бы у кого-нибудь грабли, вместо трости, но где тут, у дворца, их найдешь? Ждать няню? Слуги едут в телегах где-то позади, кто знает, когда доберутся? Солнце припекало, хотелось есть, пить и в туалет. Еще немного, и мне придется искать опору и плестись к нарядной деревянной двери, чтобы не опозориться на глазах всего дворца…

Юнкера Неклюдова, быстрым шагом подошедшего к экипажу, я встретила мрачным взглядом. Заподозрила, что он намеренно подождал, чтобы у меня не осталось выхода — или согласиться на его объятия, или ползти самой, без трости.

Впрочем, руки я ему протянула — понимала, что вариантов нет. Варфоломей Семенович с каменным лицом подхватил меня на руки и понес. Кажется, к этому зрелищу все уже настолько привыкли, что никто даже головы не повернул, когда он вошел в крыло, выделенное свите, поднялся по лестнице и занес меня в отведенную мне комнату, усадил в старое потертое кресло и… откланялся.

Если честно — я вздохнула с облегчением. Вздохнула и огляделась. Комната, как и прежняя, располагалась на верхнем этаже и представляла собой небольшое пространство, щедро заставленное мебелью времен Екатерины Великой.

Вольтерьянское кресло с высокой спинкой, широкими подлокотниками и подставкой для ног, обитое полинявшей и потертой когда-то малиновой кожей, занимало пространство между узкой кроватью и маленьким письменным столиком на тонких хрупких ножках. Верхнюю крышку столика украшала великолепная мозаика из драгоценных пород дерева, покрытая изрядно поцарапанным лаком. Ножки его, кажется, грызла собачка, а в ящиках не лежало ничего кроме пыли.

Траченный молью ковер с расплывшимися пыльными цветами прикрывал рассохшийся пол. Мой сундук слуги внесли и поставили у двери, и, собственно, место закончилось. Я поняла, что няне придется спать на сундуке, благо у него была плоская крышка. Уголок с “туалетной тумбой” и ширмой прижимался к двери, и, кажется, я не смогу укрыться в нем в этих широких юбках.

Зато единственное окно было занавешено когда-то роскошной бархатной портьерой, и она недурно прикрывала комнату от яркого летнего солнца.