Книга Пленница Лютого Альфы, страница 47 – Светлана Ворон

Фигуры бойцов так быстро и резко меняют свои очертания, что этого просто не может происходить в реальности.

Рука увеличивается в размере, покрывается шерстью и обрастает когтями. И бьёт, и рвёт. И попадает, и промахивается, с резким свистом рассекая горячий воздух.

Я вижу двух людей, но в следующей вспышке один из них становится громадным бурым волком. Сбивает врага с ног и оборачивается человеком вновь.

И я не верю своим глазам, но тот, второй, по прозвищу Зверь — ладонями электричество генерирует! Разрядами тока Лютого так прикладывает, что тот содрогается, пропуская удары.

Битве никак не заканчивается. Время будто сворачивается и расширяется. Прошло то ли всего несколько минут, то ли уже часов.

Я слепну, глохну. Трясусь. Я — это тонкий, звенящий от напряжений, оголённый нерв, по которому каждый крик боли проходится острыми зазубринами.

А эти двое всё бьют и калечат друг друга, покрываясь всё более страшными ранами. Кожа — сплошная кровь. Алые брызги летят во все стороны. Победить не может никто.

— Время вышло, Лют, — именно Демьян решает итог сражения.

— Прошу, не надо! — пищу умоляюще, но лезвие входит мне в горло слишком глубоко. И давит, и жжёт, вскрывая меня, как консервную банку.

Я падаю на ослабевших ногах, словно продырявленный кулёк. Сознание уплывает, горячая кровь струится слишком быстро, я чувствую это онемевшей рукой.

Сначала уходят все звуки. Меня, будто вакуумом, окружает звенящей тишиной.

Потом тело становится невесомым. Холодным и нечувствительным.

Картина перед глазами тускнеет, как финальный кадр фильма в кинозале: Лютый склоняется надо мной с искажённым от злобы лицом. Его безжалостно оттаскивают прочь.

Свет гаснет. Боли и страха больше нет. Это смерть?

— Лютый~

— Что?.. Что с ней произошло?! — ахает мелкая, увидев на моих руках истекающую кровью сестру. — Боже, кто это сделал!!!

— Выведите её, — рычу, и Настю хватают мои подручные.

Она визжит, брыкается. Отказывается покидать лофт, требует ответов.

Но у меня нет времени на бабские истерики. Сердце моей девочки уже едва бьётся.

— Отпустите меня! — орёт неугомонная девка, по нервам мне ездит. — Вызовите скорую! Господи, он же её сейчас сожрёт!

Это она клыки мои что ли разглядела? Решила, что это я её сестру покалечил? Вот дура.

Пульс уже едва считывается. Слишком слабый и редкий. Неровной нитью колышется.

Кожа Карины такая бледная, что уже почти белая. Сеть сосудов пропала. Кровь из раны вытекает всё медленней.

Осторожно кладу свою девочку на постель и рву блузку, чтобы осмотреть хорошенько. Этот ублюдок не только порезать её мог, но и поломать рёбра. Оцарапать когтем.

Но на тонкой коже — только желтеющие синяки от ёбаных бусин, которые она сама себе понаставила в вентиляции. Уже бледнеют и сходят, скоро исчезнут совсем.

Медлить нельзя. Наклоняюсь и зализываю порез, сглатывая терпко-солёный вкус девичьей крови. Языком прохожусь поглубже, задерживаюсь.

Нихуя не происходит. Уже слишком поздно.

Набираю дока дёргаными, липкими от крови пальцами, ставлю на громкую.

— Сколько у неё времени? — хриплю в панике, потому что рана нихуя не затягивается. Ток крови не работает, как надо, не разносит мою заразу. — Нужно переливание. Срочно. Четвёртая отрицательная. Приезжай.