Книга Поместье Блэкторн, страница 39 – Джей Ти Джессинжер

— Все нормально.

— Ты уверена?

Он проводит быструю визуальную инвентаризацию: нет ли где крови, не отсутствуют ли конечности.

— Ронан.

— Да?

— Спасибо, что увел меня от опасности.

— Спас тебе жизнь, ты хочешь сказать.

— Я не договорила. Спасибо, что увел меня от опасности, а теперь отпусти. Мне очень некомфортно.

Его хватка остается железобетонной. Его взгляд из встревоженного становится пылающим.

— А с чего это тебе некомфортно?

— Потому что я испытываю к тебе интенсивную неприязнь.

— Уже не ненависть? У нас прогресс. А может, тебе некомфортно еще по какой-то причине? Хм… Что бы это могло быть?

— Что бы ты сейчас ни конструировал в своем заклинившем неокортексе – это неверно.

— Знаешь, что мне кажется интересным?

— Помимо того, как я до сих пор тебя не расчленила и не раскидала части тела по канавам?

— Помимо. Как тебе хватило хладнокровия не выпустить из рук зонтик. – Он наклоняет голову и горячо шепчет мне в ухо: – А еще как ты не переставая пялишься на мой рот.

Я вздыхаю, и аромат его кожи вторгается в мой нос. Он проникает мне в голову и поднимает тысячи старых призраков из могил. Воспоминания о нашем совместном прошлом накатывают на меня со всеми живописными подробностями, и я дрожу.

Как будто это было вчера, я вспоминаю жар, страсть, судорожный пыл, наши жадные руки и губы и как нам всегда приходилось быть тихими, потому что каждое мгновение было краденым. Секретным.

Запретным.

Когда я, забывшись, стонала от удовольствия, он прикрывал мне рот рукой, чтобы заглушить звуки. Когда он выкрикивал мое имя, я шипела на него, чтобы нас никто не услышал. Только когда мы были на заднем сиденье его машины, мы могли полностью дать себе волю, потому что останавливались в глубоком лесу, на темной дороге, где нас могли услышать только воющие волки и ветер.

В одну из таких ночей я была очень близка к тому, чтобы сказать, как сильно его люблю. Эти слова уже крутились на кончике моего языка, а потом он посмотрел на часы и сказал, что ему завтра рано вставать на футбольную тренировку, и я проглотила свое признание навечно.

Он все еще был во мне, когда сказал, что ему пора.

Мои крики удовольствия еще отдавались в запотевших окнах.

Я отталкиваю его и делаю шаг назад, едва не выколов ему глаз зонтиком. Он уворачивается как раз вовремя:

— Все такая же сильная.

— Вовсе нет. Я гораздо сильнее, чем была в семнадцать. И поблагодарить за это нужно тебя.

— Ты злишься.

Он ждет объяснений, но он их не получит. Я перестала объясняться с ним с того дня, когда сообщила о своей беременности, а его лицо скисло, как испорченное молоко.

С этой болью не сравнится ничто на земле.

Это ужас, стыд, унижение, отверженность, тоска, разочарованность и брошенность в одном флаконе. Когда женщину заставляет чувствовать себя никчемной мужчина, в руках которого находится ее сердце, она либо рассыпается на тысячу осколков и уже никогда не оправляется, либо наращивает на своей ране ороговевший слой, чтобы выжить.

В моем случае я нарастила себе целые стальные доспехи.

Отрастила крепость, выстроенную из железа.

У меня болит в груди, и я отхожу от него. Из глубины ресторана выбегает официантка, а за ней – мальчик-посудомойка в заляпанном белом фартуке.

— Что случилось? Черт побери! – Парень смотрит на кучу под нашими ногами, а потом изумленно глядит на крышу.