Книга Всё, что осталось за кадром, страница 76 – Лия Султан

Его руки — повсюду. Грубые, требовательные, знающие моё тело наизусть даже спустя столько лет. Мой разум отчаянно сигналит где-то на задворках: «Стой! Что ты делаешь? Он не свободен!» Но тело его не слушает. Оно помнит. Оно скучало. Оно рвётся навстречу этому знакомому, яркому огню, который опалит мои тонкие крылья.

Когда Артур входит в меня — резко, глубоко, заполняя всю пустоту, — я вскрикиваю. Не от боли, а от освобождения. От этого невыносимого, пограничного ощущения, что всё снова на своих местах и в то же время всё рушится окончательно.

Вцепившись в него ногтями, обвиваю ногами, притягивая ещё ближе, подставляя шею для обжигающих поцелуев, а потом целую сама. Целую, кусаю, наказываю его и себя.

Мы двигаемся в бешеном ритме, без нежностей и слов. Только хриплое дыхание, стоны, его признания, которые я предпочла бы не слышать.

— Моя… — шепчет в ухо, врезаясь сильнее, до сладкой боли впиваясь пальцами в кожу на ягодицах.

— Не твоя… — обнимая его и задыхаясь, протестую.

— Всегда была только моей.

— Заткнись, Миллер. Просто заткнись, — цежу сквозь зубы, царапая ногтями спину.

Мы запустили программу самоуничтожения. Наша очередная попытка друг другом надышаться. Попытка через минутное наслаждение выжечь душевную боль, копившуюся годами.

И как итог — мощный взрыв внутри, от которого я отвыкла и которого не ждала. Но это было ярко — до красных пятен перед глазами, до забытой пульсации внизу, до полнейшего забытья.

Я кричу, впиваясь зубами ему в плечо, чувствуя, как всё внутри сжимается и разрывается на миллионы искр. В ту же секунду Артур резко вырывается из меня и с хриплым стоном оставляет на животе тёплые, липкие полосы.

Томительная, вязкая тишина нарушается нашим неровным, тяжёлым дыханием. Вся вода из плотины выплеснулась, а после пришло холодное, отвратительное осознание.

Открыв глаза, вижу его над собой. В его глазах тлеют угольки страсти, а с губ слетает признание:

— Я люблю тебя.

Воздух в лёгких замирает. Эти слова я ждала много лет назад, но так и не услышала.

А я его, оказывается, и не переставала любить. Но это моё личное проклятие, о котором ему не обязательно знать. Это ничего не исправит. Наоборот — усугубит.

Я не отвечаю. Просто медленно поворачиваю голову вправо, смотрю на стену, избегая его взгляда и дыхания, которым он всё равно обжигает кожу.

Насколько мне было хорошо с ним несколько секунд назад, настолько мне плохо теперь.

Артур склоняется надо мной снова. Его рука тянется к моему лицу, губы ищут мои в попытке закрепить эту хрупкую, болезненную связь. Я не кричу, не вырываюсь с силой. Я просто поднимаю руку и отталкиваю его от себя, выстраивая новые барьеры.

Он ложится рядом на спину, резко вздыхает и проводит ладонью от лба к волосам.

— Мара, — в его голосе теперь не признание, а растерянность, почти мольба. Он ждал чего угодно — ответной страсти, слёз, крика, но не этого ледяного молчания.

Я не смотрю на него. Опускаю глаза на живот и вижу следы нашей дикой, животной близости. А ещё чувствую стыд — такой всепоглощающий, что заставляет содрогнуться. Что же я наделала? Откатилась на девять лет назад. На край того же обрыва.

Вытянув руку в сторону, открываю ящик подвесной прикроватной тумбы. Там у меня салфетки для снятия макияжа. Нащупав пачку, вытаскиваю пару и вытираю живот. Контраст тёплого и холодного ощущается сразу. Под рёбрами страшно печёт. Мне ещё предстоит всё переосмыслить, а пока я в ступоре.