Книга Друг моего отца, страница 19 – Елена Лабрус

Она всю жизнь меня так и звала – Ляночка. Не Яночка. А сама иногда заговаривалась, и представлялась вместо Анна Ивановна, почему-то Анна Куприяновна.

Но этого же не может быть? Это же как в кино.

— Это точно я? – вернула я бумагу. – Я, Зверева Ульяна Андреевна? И я умерла в пять лет? То есть для всех умерла, а на самом деле мне дали другое имя и увезли в другой город?

— Да, моя девочка. Для меня вы обе, вместе с бабушкой сгорели в своём доме. А теперь загадывай желание. Задувай свечи. А я, пожалуй, налью себе чего-нибудь покрепче и расскажу кое-что о том, что такое мать, похоронившая своего ребёнка.

Я свесила ноги с кровати, склонилась над тортом.

— Как звали мою бабушку? По-настоящему?

— Зверева Анна Куприяновна, – вернула она на нижнюю полку столика бутылку. И подняла стакан с виски. – Давай, давай, загадывай!

«Хочу… Чёрт побери! – зажмурилась я, набирая в грудь воздух. Но это ведь глупость – задуть свечи? Полная ерунда. Так почему бы не помечтать? Я ведь правда этого хочу. И всегда хотела. – Хочу быть женой Армана Чекаева!»

От сильной струи воздуха, что вырвалась из лёгких, все свечи погасли.

И вдруг зазвонил телефон.

Я смотрела на мать, не понимая, почему она не берёт трубку.

— Это твой, – в ответ пожала она плечами.

И я с недоумением уставилась на незнакомый номер.

«Ну давай же, Зверёк! – уговаривал я телефон. – Ответь, девочка!»

Понятия не имею, что я ей скажу. Понятия не имею, зачем звоню.

Но я третий день места себе не нахожу. И никакие вековые леса, горные пики и альпийские луга без кенгуру меня не успокаивают. А с того момента как Валентиныч скинул мне её номер, я уже раз десять открыл телефон, пока всё же решился.

Я машинально чертил пальцем по шершавой плитке бортика бассейна и слушал длинные гудки. Долго, пока механический голос не сообщил, что «абонент не отвечает». Как будто я сам не понял. Но перезванивать не стал – вернулся Эбнер.

Невысокий, полноватый, мешковатый даже в купальных плавках, Эбнер был из тех людей, что словно всегда были пожилыми, но при этом не старились. Я знал его без малого лет восемнадцать, или чуть больше, и всегда он выглядел помятым, отёчным, будто с вечного бодуна, и обманчиво безобидным. Разве что тогда седины было меньше, а теперь он стал белый как лунь. Эдакий комиссар Мегрэ в исполнении Жана Гобена или Леонов в «Джентльменах удачи». Выпивоха-добряк, только с подозрительно пытливым взглядом. А ещё под неказистым фасадом скрывались феноменальная память и недюжинный умище. Мой главный консультант, учитель, крупнейший аукционный специалист и человек, благодаря авторитету и связям которого, я теперь имею этот бизнес и то, что имею.

— Это ты чего тут понарисовал? Сердечки? – поставил Вениамин Наумович поднос с графином и закусками на край бассейна, плюхнулся в термальную воду. Поднял волну, нырнув, пока я с недоумением рассматривал свои художества: и правда два сердечка, перекрывающие друг друга. И, потом только, пригладив мокрую седину, сел рядом со мной на кафельную скамью. – Жениться тебе пора, Арман.

— Ты же знаешь, я не могу, – сполз я по кафелю в воду по грудь, положил голову на бортик и уставился в нереально синее вечернее небо.

— Всё ты могёшь, просто дал себе какой-то дурацкий зарок, – разлил он по стаканам мутную малиновую жидкость, и один подал мне.