Книга Может быть, он?, страница 48 – Елена Лабрус

Светились огни взлётно-посадочной полосы.

Я достала пледы, что припрятала тут когда-то. Бросила на две стоящих напротив скамьи.

— Если вдруг проголодаешься, — протянула коробку с бортовым питанием. — Немного просроченное, но, как в армии, упаковано на непредвиденный случай с большим запасом прочности. Галеты. Паштет.

— И часто ты сюда приходишь? — сел Миро̀ напротив.

— Только когда мне очень плохо. А это, к счастью, бывает редко. Да и я стараюсь не злоупотреблять. Местами силы надо пользоваться осторожно, иначе силы в них не останется.

Я подсунула под спину свёрнутый плед, вытянула ноги. Миро̀ последовал моему примеру. Развалился на лавке, положив плед под голову. Достал наушники, подключил, один протянул мне.

— М-м-м, тоже слушаешь это радио? — услышала я знакомую заставку.

— Люблю радио.

— За что?

— За то, что тот, кто тебе дорог, но с кем ты не можешь сейчас поговорить, может слушать в тот же момент ту же музыку, что и ты. Это совсем не одно и то же, когда у каждого в плейлисте свои песни. Это больше. Это сближает. И это…

— … так романтично, — улыбнулась я.

Words… don't come easy… to me… —пело радио.

Слова… Так сложно подобрать… их мне…

Мы долго молча слушали музыку. А потом Миро̀ спросил:

— Что с ним случилось? С Гариком?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Никто не знает. Его нашли в ущелье, когда закончилась метель. Полумертвого. Со сломанными ногами. С перерезанным страховочным тросом.

— Он ушёл в горы один?

Я кивнула.

— Ты же понимаешь, зачем уходят в горы в одиночестве в снегопад?

— Я тут ни при чём, — достала я из уха наушник. Стало тихо.

— Долго вы были вместе?

Я покачала головой.

— Это было давно. Очень давно, Миро̀. Десять лет назад.

— Он облажался, да?

— По полной, — я тяжело вздохнула.

— Он любит тебя. До сих пор, — вздохнул Миро̀. — Ну, ты в курсе.

— Или ему так только кажется, — покачала я головой, не соглашаясь. — Не знаю, как называется этот синдром, но наверняка у него есть какое-нибудь название. Вроде синдрома крабовой палочки.

— Это как? — улыбнулся он.

— Это когда знаешь, что тебя дурят, но тебя всё устраивает. А Ротману кажется, если начать сначала, всё будет как прежде. Словно если я снова буду с ним, то опять стану той юной влюблённой дурочкой, которой никто, кроме него, был не нужен, а у него отрастут ноги. Но как прежде уже ничего никогда не будет. Ничего и никогда.

— Порой это принять сложнее всего, — встал Миро̀ и подвинул свою лавку к моей вплотную.

Ещё один свёрнутый плед перекочевал ему под шею. Он лёг и просунул мне руку под голову.

— Принять, что как прежде уже не будет, было трудно даже самураям, — сказал он. — Знаешь, что такое «бусидо»? Буси-до. Дословно: «путь воина». Ещё называют «Кодекс самурая».

— Нет, не слышала, — удобно устроилась я у него на плече.

— Тогда слушай. К 1600-му году на окутанных туманом рисовых полях долины Сэкигахара произошла битва, сделавшая Токугава Иэясу безраздельным владыкой Японии и определившая судьбу страны на двести пятьдесят лет вперёд. Настала эпоха благополучия и процветания, и потомственные воины — самураи оказались не у дел. Всё изменилось. Самураям, безраздельно преданным хозяевам, едва умевшим писать и читать, не знавшим, что такое деньги, требовалось заново обрести себя и найти новый путь. И тогда два величайших воина, один из которых стал ронином — воином без господина, а второй продолжал служить хозяину, пройдя долгий путь, предложили каждый свой рецепт «как жить» — и оставили напутствия молодым самураям. Так и возник Кодекс.