Книга Моя и точка!, страница 33 – Елена Лабрус

— Хорошо я себя чувствую. Хорошо, — перецеловала она их в русые макушки. — Ариш, ты как? — посмотрела внимательно на поджившую царапину.

— Тоже хорошо, — послушно выстояла та, опустив голову, а потом радостно развернулась, чтобы Ию поцеловать.

— Вы поели? — выдохнула Ия, осматривая кухню. Какой бардак!

— Давно, — улыбнулась Натэлла Эдуардовна и правильно оценив Иин взгляд, поторопилась добавить: — Да вы не переживайте, Анастасия Павловна, я всё приберу.

— Да! Давно поели, — бегом вернулись к столу дети и принялись рассказывать, перебивая друг друга. — Натэлла Эдуардовна сварила кашу. А Марко сделал нам неправильные бутерброды. А теперь мы тебе делаем салат.

— Мне? — едва сдержала она подступившие слёзы. Непрошенные. Неожиданные. — Салат?

— Эй, эй, — загородил её широкой спиной Марко, чтобы никто их не видел и коснулся руки. Погладил пальцем. Сжал. — Ну ты чего? Всё хорошо?

«Хорошо? — удивилась Ия. — А ещё может быть хорошо?»

— Давай отойдём, — кивнул он на улицу и уже выходя, обернулся к девчонкам. — Аккуратней с ножами! Маме ваши пальцы в салате не нужны. Натэллочка Эдуардовна, гляньте за ними.

И буквально выставил Ию за дверь.

Глава 29

— Ты вообще в своём уме? — зашипела Ия, понизив голос. — Ты что себе…

Но он не дал ей закончить, прижал к стене.

— Нет. Я же Луд, помнишь? — и впился губами, не давая договорить. Жадно. Ненасытно.

— Прекрати! — отвесила ему Ия такую пощёчину, что заболела рука. Она перехватила её за запястье другой рукой и прижала к себе. — Да как ты смеешь! При Натэлле. При детях.

Он потёр щёку, рукой подвигал челюсть и мрачно глянул на Ию.

— Хороший удар. Смею что? Готовить тебе завтрак? Входить в твой дом? Обращаться к тебе?

— Марко, мне очень жаль, что так вышло.

— Жаль? Чего? Что провела со мной ночь? Что умоляла не останавливаться и до хрипоты выкрикивала моё имя? Или жаль, что изменила своему жалкому муженьку?

— Не смей называть его жалким, — возразила Ия, как-то ещё по привычке что ли защищая Марата. Или потому, что теперь была куда более виноватой, чем он?

— А я смею, — усмехнулся Марко. — Тебе мало того, что ты от него услышала? А знаешь, если бы я не звезданул его по роже, разбитая губа могла быть у тебя, а не у него. Не удивлюсь, если бы он поднял на тебя руку. А так, похоже, побоялся.

— Ах вот как? — выдохнула она. — А ты не подумал, что если бы не лез, если бы не размахивал своими кулаками, то, может, он ничего и мне бы не наговорил. Так и знала, что это был ты, — покачала она головой. — Так и знала, что он был настолько зол не просто так. Да по какому праву ты вообще позволяешь себе здесь распоряжаться? Кто позволил тебе распускать руки?

— Он и позволил. Когда назвал тебя перепуганной курицей. Когда обвинял, что это ты недосмотрела за ребёнком. Не выношу грубость по отношению к женщине. И когда орут на мать своих детей — особенно. Жалею только, что всего один раз ему вмазал. Надо было избить так, чтобы ему и в голову не пришло отыграться на тебе. Но прости, что пожалел твоего драгоценного Марата.

— Да ты и правда луд, — зло, сквозь зубы выплюнула Ия.

И хуже всего не то, что её аж колотило от злости, а то, что она всё ещё чувствовала на своём теле его сильные руки, ещё задыхалась в его объятиях, его поцелуй ещё дышал на её губах и, стоя рядом с ним, она никак не могла избавиться от этого наваждения.