Книга Что знает дождь, страница 2 – Елена Лабрус

Сегодня мой день рождения. Сегодня тот, кто закрыл меня здесь, кто запретил смывать с живота своё семя, кто лишь елозил по моему телу своим могучим хреном, сильными гибкими пальцами и каждый день кончал мне на лицо, на спину, на задницу, придёт взять то, на что давно облизывается. Он так решил, что сегодня — мой день. Сегодня он трахнет меня по-настоящему. И будет трахать так, что я не смогу ходить, не смогу сидеть, охрипну стонать: от боли и наслаждения. Сегодня я стану взрослой и это… тут он мерзко заржал… это его подарок. Настоящий, а не все эти безобидные ласки.

Каждый день с того злополучного вечера, когда наши глаза встретились, я думала: если бы я не посмотрела на него тогда, не проснулась ночью, не увидела, как он трахает на кухонном столе Оксанкину мать, просто прошла бы мимо в туалет, а не уставилась в открытую дверь, и не смотрела, как загипнотизированная, первый раз увидев как занимаются сексом.

Если бы сделала вид, что ничего не видела, пришёл бы он в тут же ночь в нашу с Оксанкой спальню? И пока я молча пыталась сопротивляться, не зная, что делать: закричать и разбудить весь дом или наоборот, стараться не издавать ни звука, чтобы Оксанка не проснулась на втором ярусе кровати у меня над головой, а её мама не услышала нас в соседней комнате, этот урод, засунув пальцы мне в трусики и зажав рот, тёр клитор. Пока я не вздрогнула, первый раз в жизни испытав оргазм. А он не закряхтел, кончая в штаны.

Думал ли он, что мне понравилось? Наверное, нет. Главное, что понравилось ему.

Думала ли я, о том, что почувствовала? Каждый день. О том как это грязно, мерзко, отвратительно. И я теперь грязная, мерзкая, отвратительная. Использованная. Поруганная. О том, как это стыдно — то, что он со мной делает. Что от него воняет: мужиком, табаком, одеколоном. О том, почему тогда я не закричала и позволила ему. И что этими пальцами до того, как прикоснуться ко мне, он наверняка держит что-нибудь гадкое, курит, вытирает задницу.

Потом он сказал, что придёт ещё, но если я пикну, то Оксанкина мать отправит меня обратно в коммуналку, где я прописана, и он будет делать всё, что не позволю ему я, с Оксанкой.

— Хочешь, чтобы я делал всё то же с твоей подругой? — шептал он, держа меня за волосы и, втягивая сквозь зубы воздух, толкал палец мне в задницу. — Учти, с ней я не буду так ласков. У неё же нет таких роскошных светлых волос, такой сладкой попки и этих славных сисечек, выросших такими большими так кстати.

Я не знала, что хуже. Что меня снова отправят в стаю волков, где в первый же день меня ограбили, забрав всё, что понравилось, и разбили голову, макая лицом в унитаз. Или видеть, как, скрывая ото всех свой позор, будет плакать тихая слабая Оксанка, которую и так дразнили в школе Кривая Палка за худобу и сутулость, и с которой никто не дружил. Теперь никто, кроме меня.

В тот день, когда Говно объявила на весь класс, что у меня умерла мама (кто только эту ГАлину Викторовну НОвикову просил, не зря классная носила своё прозвище) и мне нужно у кого-то пожить, все притихли и словно отодвинулись, Оксанка одна подошла на перемене и предложила пожить у неё.

— А твоя мама не будет против? — оглушённая, потерянная, не верящая в реальность происходящего спросила я.

— Нет, конечно, нет, — уверила Оксанка. — Поживёшь пока у нас. А там, может, твой отец приедет.