Книга Под каблуком у Золушки, страница 77 – Елена Лабрус

— Нет. Оксана, пожалуйста, нет, — сказал он тихо, не сводя с неё глаз.

Он сделал к ней осторожный шаг и взяв её за руку, державшую пакетик, опустил её вниз.

— Девочка моя.

Он почувствовал, как в него упёрся её живот, как тяжело она дышит, и её волосы пахнут оладьями.

— Я люблю тебя, — сказал он, боясь к ней прикоснуться. — Тебя. Одну. Всегда.

Она упёрлась лбом в его плечо, и её пальцы, перевитые ручками пакетика, дрогнули в его руке.

— Я всю жизнь ждала от тебя этих слов, — она всхлипнула, и он прижал её к себе, боясь сделать это слишком сильно. — Но я тебе больше не верю.

— Это правда. Самая настоящая правда, — он наклонился к ней насколько смог.

Но она отрицательно покачала головой.

— Уходи. Пожалуйста.

— Нет, нет, нет, нет, — он попытался поднять её голову, чтобы посмотреть ей в глаза. Он обхватил руками её лицо. Самой прекрасное лицо на свете и такое несчастное.

Он целовал его, он прильнул к её губам, но она не ответила на поцелуй.

— Оксана, клянусь, я люблю тебя. Пожалуйста, поверь мне!

Её невыносимо пустой взгляд. Её отрицание.

— Нет. Я всю жизнь говорила, что люблю тебя, и это мало что для тебя значило.

— Я это знал. И это было очень важно для меня.

— Значит, теперь я тоже знаю. И для меня это уже ничего не значит.

Она снова протянула свой пакетик, ткнувшись ему в грудь. Опустила голову, повесила ему на пальцы.

— Уходи, — посмотрела на него как на пустое место. — Я больше не буду тебя ни с кем делить. Никогда. Я больше не люблю тебя. Убирайся!

Она словно толкнула его в грудь. И пробила её насквозь. Одним словом, одним единственным взглядом.

Он попятился к входной двери под хмурым взглядом её отца, едва заметно кивнувшему ему на выход. Увидел испуганное, заплаканное лицо матери, мелькнувшее за её спиной. И её непреклонный взгляд.

Что бы он сейчас не сказал, она его не услышит.

И он уже сказал. Всё.

ОКСАНА

Не отрекаются, любя…

Дверь за ним закрылась с самым громким щелчком, какой она когда-либо слышала.

И звук его удаляющихся шагов затихал вместе с биением её сердца.

Она любила его всю жизнь. И он ушёл… она сама прогнала его.

Она медленно осела по косяку на пол, закрыла руками лицо и заплакала.

— Господи, что же ты наделала? — кинулась к ней мама, прижимая к своей груди. — Ну, зачем же ты так?

И она баюкала её как маленькую, гладя по голове, раскачиваясь в такт одной ей слышимой мелодии. И если в этих рыданиях был мотив, то под эту музыку взвились бы в последнем танце осенние листья, и завыла бы вьюга, и застучали по окнам косые дожди. И грустнее этой песни был только звук порванной струны, единственной струны, что всю жизнь звучала в её сердце. Она жалобно вскрикнула и порвалась.

Он ушёл. Она сама прогнала его.

И сама будет учиться жить без него.

Она вытерла слёзы.

— Пойду я, покурю, — неловко потоптался рядом с ними отец.

— Куда? Ты ж не куришь, — отпустила Оксанку мама и стала подниматься.

— Ну, теперь видимо курю, — развернулся отец и махнул на них рукой. — Ээээх!

Мама помогла Оксанке встать и, глядя на хлопнувшую дверь, покачала головой:

— Ну, пусть хоть прогуляется. Тоже ведь переживает. Ты как?

— Нормально, — выдохнула Оксанка.

— Ох, не понимаю я тебя, — хлопотала на кухне мама. — Всю жизнь ждала. Всю жизнь любила. И на тебе! А парень ведь словно с плена сбежал. Небритый, уставший, грязный и сразу к ней. А она ему: «Уходи!»