Книга Неприличное предложение, страница 80 – Елена Лабрус

Платон даже не видел — он ощущал, как она уходит. Это рвало ему сердце. И желание броситься вслед было сильнее всего, что он сейчас чувствовал. Но она… она же приехала сюда с Ильёй! Прегер не понимал, как такое может быть, и только желание получить ответы удерживало его на месте.

— Платон, — прочистил горло Селиванов, провожая глазами Янку. — Помнишь я сказал, что просто не будет? — Он посмотрел на Платона: — Иди за ней, а?

Разве Платон мог забыть, что именно сказал ему Гриша. Ведь это было вчера.

Но Прегер стиснул зубы до занывших желваков и не ответил.

— Я жду, — выдержав паузу, он смерил Селиванова взглядом и остался стоять.

Чёрт бы тебя побрал, Гриша! Чёрт бы тебя побрал!

А вечер так хорошо начинался…

Прегер приехал, когда гости уже начали собираться. Приехал с похмелья, с головной болью, со свежевскрытой раной в груди, но с чувством какого-то болезненного вдохновения. Когда как в Питере: то хочется кофе и поэзии, то — из Авроры пострелять и побежать куда-то с матросами.

Это совсем не свойственное ему томленье и ожидание чего-то большего, волнующего, играло с ним дурную шутку — среди юных гостей Божены ему всё время мерещилась Яна.

Прегер обернулся, беседуя со знакомым: показалось, она мелькнула в толпе.

Янка!

Прострелило так, что он чуть не выкрикнул её имя вслух.

В висках загудело. Во рту пересохло. Пульс пошёл на взлёт. Он взволнованно всматривался в толпу, провожая глазами то одно светлое пятно, то другое.

Напрасно.

Платон выдохнул, понимая несостоятельность своих надежд, выпил до дна шампанское, что держал в руке, и взял новый бокал у официанта.

Это не может быть она. Здесь? Откуда? — успокаивал он себя.

Но глаза упрямо искали её силуэт. Светлые волосы. Тонкий профиль.

И в груди упрямо ныло.

— Платон! — поприветствовал его Леслав.

Его новая подруга выглядела страшнее прежней, но Прегер ему даже позавидовал. Не тому, какие страшные бабы на него вешались, а тому, что красавцу-поляку было плевать на измены жены, ещё когда Рита наставляла рога ему, и сейчас его не перекашивало от отвращения, когда он видел её призывно покачивающиеся бёдра.

Не сказать, чтобы Прегера перекашивало, но пройдя за эти две недели «отрицание», «гнев» и «торг». После вчерашних откровений Ильи Зарецкого, а потом разговора с Селивановым, Платон был на грани депрессии.

Но, приехав на праздник, он ещё торговался:

«Пожалуйста, пусть это будет Янка, — уговаривал он кого-то ответственного за чудеса в этом мире, глядя как приподнимает плечи, демонстрируя гостям не столько удивление, сколько ямку между грудей, его шалава-жена. — И я даже снизойду до «поговорить» с этой блядью. И, может, даже отдам ей что-нибудь ненужное без-воз-мез-дно, — прогнусавил он мысленно, — то есть даром».

Её неприлично проступающие сквозь ткань соски на дне рождения ребёнка смотрелись, как минимум, вульгарно, как максимум, неуместно. И Прегер точно знал, что не только лифчика на ней нет — она даже одевалась как пионер, что «всегда готов»: никаких брюк — только платья и юбки, никаких колготок — только чулки. Но сейчас эти подробности её тела, что Платон знал наизусть и безошибочно угадывал под одеждой, вызывали нестерпимое желание трахнуть кого угодно, только не Риту.

Где этот чёртов Селиванов? Неужели до сих пор дрыхнет?