Книга Не отрекаются, любя..., страница 87 – Елена Лабрус

— А потом?

— Нас спасла армия Демократической Республики Конго, они передали миротворцам ООН. А оттуда из госпиталя уже меня забрала мама. Наверное, я не должна была выжить: большая часть поверхности тела была обожжена. Но мне повезло: у меня даже волосы отрасли. И лицо, что я прижала к коленям, почти не пострадало.

— А он?

— Его тоже подлатали, обе пули застряли: одна в лёгком, другая в рёбрах, их достали и отправили его домой.

У Веры перед глазами стояли две, едва затянутых свежей кожей раны на груди у Марка. Может потому, что других огнестрельных ран Вера никогда и не видела. Где Марк попал в переделку, он так и не рассказал. Всё отшучивался: ревнивый муж.

Да и теперь Вера знала не больше. Она думала, воевал где-нибудь, вот за таких же повстанцев. И сейчас была уверена, что если и ошиблась, то ненамного: мстил он за смерть сестры или нет — он воевал, и был ранен.

— И вы больше не виделись? — спросила Вера.

— Никогда, — закрыла Файлин глаза. Она так устала, что откинула голову к спинке кресла. — Мама передала ему мою просьбу. И он отнёсся к ней с уважением.

— Но ты же хочешь встретится с ним сейчас?

Файлин открыла глаза и посмотрела так, словно зрение у неё не хуже, чем у Веры.

— Я переоценила свои силы. И напрасно надеялась на ремиссию. Не будет никакой ремиссии. Не будет никакой выставки в Токио. Ничего уже не будет. Мне так плохо не только из-за лекарств. Они просто продлевают мне жизнь. И всё. Но это ненадолго.

— Господи, ты хочешь попрощаться, — сглотнула Вера ком в горле.

Файлин улыбнулась.

— Ты сказала, что я не имею права тебя осуждать. Ведь я сама поступила так же. Оттолкнула. Отгородилась не только от солнца, не только от любимого мужчины — от всего мира. Спряталась за длинными платьями и тёмными очками. Я и не осуждаю. Я понимаю, что порой нам кажется это лучшим выходом — оттолкнуть, пойти своей дорогой, излечиться от своей любви. Я не могла выносить, что он любит другую. Меня сжёг не огонь — его нелюбовь. Ты не можешь простить, что он выбирал всё что угодно, только не тебя, а в итоге всё равно бросил. Но сейчас, когда мне осталось жить в лучшем случае месяц, у меня есть ответ. Не ищи ни дорогу, ни лекарство, ни забвение. Не отрекайся, если любишь. Это не лечится. Не забывается. От себя не убежишь. Я благодарна ему за то, что он был в моей жизни. Не важно кем. Не важно как. Не важно сколько. Я не жалею, что был один. И не жалею, что все эти годы вопреки всему всё равно его ждала. Хотя ко мне он так и не вернулся.

— Так позови его! Сама. Сейчас! — с трудом вздохнула Вера. Глаза жгли слёзы. Грудь давило.

— Я не знаю… — Файлин смотрела перед собой и теперь казалась совсем слепой.

— Не знаешь, как сказать, что его любишь?

— Это он и так знает. Я не знаю, как с ним попрощаться. Не знаю, как оградить его от этой боли. Я хочу просто умереть и больше ничего. Пусть он узнает потом, что меня больше нет, и ни о чём не жалеет.

— Но ты есть! Ты жива! А узнать потом ему будет ещё больнее. Так ты его не оградишь, а накажешь — лишишь последней возможности сказать то, что он, может быть, не сказал, и услышать то, что так и не услышал. Он себя не простит. Не поступай с ним так. Не поступай так с собой.

Файлин развернула колёса коляски, но потом остановилась и положила свою руку на руку Веры: