Книга Если бы меня спросили снова, страница 21 – Елена Лабрус

— Спасибо, Вадичка, — кивнула мама. — Ну чая-то хоть попей с блинами.

— Чая попью, — кивнул Вадим и сел напротив Ирки.

Смотреть на него было больно…

.

— Это глупо, Вадим! Глупо, — расстроилась Ирка, когда прошлой осенью, год спустя после переезда, он сказал, что разводится с женой.

— С тобой это никак не связано, — покачал он головой.

— Да конечно! — взмахнула она руками. — Но знаешь, я понимаю, почему Вероника не выдержала. Я поражаюсь, как вообще продержалась так долго. Как согласилась приехать сюда с тобой. Не представляю, как надо любить мужчину и не любить себя, чтобы не иметь ни своего мнения, ни своих интересов, ни своих желаний, полностью раствориться в другом человеке и беспрекословно соглашаться со всем, что он предлагает.

— Во-первых, ты не знаешь, о чём говоришь, — смотрел на неё Воскресенский, — точнее, ты совсем ничего не знаешь. — Во-вторых, на разводе настоял я. А, в-третьих, между нами и до переезда было всё непросто. Я уже говорил.

— Да, ты говорил, — согласилась Ирка, — что это не брак в полном смысле слова — это плот, спасший двух людей. У неё за плечами замужество и тяжёлый разрыв, у тебя не сложилось. Но это не значит, что у неё нет к тебе никаких чувств, кроме благодарности, а у тебя к ней ничего, кроме жалости. В тебя трудно не влюбиться, Вадим. Трудно не любить. И практически невозможно разлюбить. Но нельзя же так с живым человеком, в конце концов!

— Нельзя как? На все грабли, на какие только можно, я уже наступил с тобой. Поэтому был с ней предельно честен. Она знала, что я люблю другую женщину. Знала до того, как вышла за меня замуж и до того, как познакомилась с тобой. Я этого никогда не скрывал. Она первой узнала, что твой сын — мой. Она и натолкнула меня на эту мысль. Плюс знала о моих сложных отношениях с отцом, и в том, что я никогда не поступлю со своим сыном, как он поступил со мной — не стану ему врагом, ни секунды не сомневалась, поэтому поддержала, когда я сказал, что должен переехать.

— Вот об этом я и говорю. Нельзя так с живым человеком. Нельзя вываливать на хрупкую женщину свою откровенность как груду камней, из-под которых ей не выбраться. Это жестоко. И бессмысленно говорить, что любишь другую, потому что она всё равно будет ждать любви от тебя. Это бесчеловечно.

— По-твоему, я должен был соврать? Я тоже был в шоке, в смятении, в растерянности. Я тоже не знал, что делать и как правильно поступить, когда узнал, что Андрей — мой сын. И я не вываливал на неё свою откровенность, — развёл он руками. — Мне было не легче. Но я рад, что мне было с кем поделиться и получить поддержку, а не осуждение.

— И что же случилось потом? Ей снова не подошёл климат? — горько усмехнулась Ирка.

— Я её отпустил, — сжал зубы до побелевших желваков Воскресенский.

— Вот как? — приподняла бровь Ирка.

— Бесчеловечно держать женщину, зная, что никогда её не полюбишь. Зная, что какими бы цепями меня ни приковали, я буду их грызть и рваться к тебе. Без права получить прощение. Без надежды обрести, что потерял. Просто идти туда, где горят зажжённые тобой огни.

«Почему же ты не сделала этого тогда? Много лет назад, когда был мне так нужен? Почему? — рвалось из груди. — Почему, чёрт побери, не сделал ничего, пока не стало слишком поздно? Почему никто из вас не настоял? Не взял на себя ответственность? Не принял решение за двоих? Почему?!»