Книга Корми. Укладывай. Не влюбляйся, страница 152 – Александра Пивоварова, Майя Пивоварова

— Потому что я не хотела устраивать сцену при Антоне! — выкрикнула я. — Потому что мне было стыдно! Не за тебя, а за него! За то, что он сидел и дрожал, как заяц, а я ничего не могла с этим сделать! Ты не ударил его. Ты не пригрозил ему. Ты сделал хуже. Ты показал ему, что он никто. И он это принял. Ты видел его глаза? Он поверил тебе, Ян! Он поверил, что он ничего не стоит!

Я замолчала. В груди кипело, в горле стоял комок. Я отвернулась к окну, чтобы он не видел, как у меня дрожат губы. Не из-за Антона даже. Из-за несправедливости. Из-за того, что этот невозможный, жестокий человек всегда добивался своего, и умудрялся выйти сухим из воды.

— Знаешь что? — сказала я тихо. — В следующий раз, когда я скажу, что иду на встречу с другом, ты останешься дома. Или я уйду. Одно из двух.

— В следующий раз? — в его голосе появилась опасная нотка.

И внутри меня словно что-то щелкнуло от его вопроса. Но я не смогла разобрать что.

— Да, Ян. Я общительный человек. И в следующий раз, ты дома.

— Ну, ладно. — он снова пожал плечами.

А в следующий миг Ян дернул руль вправо. Машина вильнула, резко сбросила скорость и остановилась у обочины. Он заглушил двигатель. И повернулся ко мне.

— Что такое? — непонимающе осмотрелась я.

Он мгновенно наклонился и поцеловал меня.

Резко. Глубоко. Так, что я не успела ни возразить, ни оттолкнуть. Его рука легла на мой затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая меня ближе. Другая на мою щеку, большой палец прошелся по скуле, успокаивая, удерживая. И я… растаяла.

Я забыла про Антона. Про кофейню. Про все. Остались только его губы, его запах, его тепло. Он целовал меня не извиняясь, не прося прощения. Он целовал меня так, как будто говорил: «Ты моя. И ты это знаешь. И все остальное — неважно».

И я отвечала. И мое сердце тоже.

Но… этот щелчок, он будто бы оставил свой след.

Несколько дней спустя

— А вот и мы!

Я толкнула дверь в палату Мали, придерживая Максимку одной рукой и сумку с гостинцами другой. Малыш тут же завертел головой, загудел что-то свое, узнавая знакомые стены. Я ходила с ним к сестре через день, и он уже привык: белые коридоры, запах лекарств, кровать, на которой лежала его мама.

Мали выглядела лучше. Намного лучше. Румянец вернулся на щеки, глаза стали живыми, а не тусклыми, как в первые дни. Ярик постарался для своей возлюбленной: выбил ей отдельную палату, притащил мягкое одеяло, на тумбе всегда были свежие цветы. Сестра лежала на подушках, как королева, и встретила нас улыбкой.

— Наконец-то! — она потянулась к Максимке, и я передала ей малыша.

Он тут же уткнулся носом в ее плечо, что-то залепетал, завозился. Мали прижала его к себе, закрыла глаза. На секунду. Две. Я отвернулась, чтобы не видеть, как блеснули у нее слезы.

— Спасибо. — сестра кивнула, устраивая Максимку на одеяле рядом с собой. Малыш тут же пополз изучать больничные простыни. — Ты его приучаешь. Это правильно. А то он меня забудет.

— Не забудет, — фыркнула я. — ты его мать. Такое не забывается.

Мали улыбнулась. Тепло. По-настоящему. Я давно не видела ее такой спокойной, расслабленной. Как будто отпустило. Как будто то, что она попала в больницу и провалялась здесь почти два месяца, наконец перестало давить на нее.

— Ну рассказывай. — сказала она, устраиваясь поудобнее. — Как вы там? Как учеба? Как общага?