Книга Чужой ребенок, страница 27 – Элли Чэндлер

В обед я делала другое.

Свою работу я знала так, что она отнимала половину головы. Вторую половину я отдала холдингу Ковалёва — не этому, а тому, где сидела Вика в моём кресле.

Я не ушла оттуда чисто. Меня выставили за четыре минуты, но семь лет никуда не делись. Я писала половину их внутренних регламентов. Я помнила логины, помнила структуру папок, помнила, что бухгалтерия годами не меняет пароли, потому что смена пароля — это заявка в ИТ, а заявку никто не любит.

Я начала пробовать заходить.

Тихо, из дома, вечером, с ноутбука через чужой прокси. Я не ломала ничего — я стучалась туда, куда меня когда-то пускали, и смотрела, закрыли за мной дверь или забыли.

Корпоративную почту закрыли в первый же день, я проверила. Портал для сотрудников — тоже. А вот файловое хранилище отдела разработки, куда я лазила за формами договоров, встретило меня старым паролем и пустило внутрь.

Я сидела в темной кухне на Автозаводской, смотрела на знакомое дерево папок и чувствовала, как во мне работает то самое спокойствие из зала суда.

Я ничего не скачала в тот вечер. Просто убедилась: дверь открыта.

В пятницу Станислав спустился в подвал в десятом часу.

Я не ждала его так поздно. Подняла голову от коробки — он стоял у лестницы с моей папкой справок в руке.

— Вы сегодня ели? — спросил он.

— Да.

— Что?

Я промолчала.

— Пойдёмте. — Он развернулся. — Наверху есть переговорная и есть еда. Заодно объясните мне вот это.

Он поднял папку.

Мы поднялись на третий этаж. В переговорной на столе стояли контейнеры из ресторана — кто-то заказал ужин на совещание, и половина осталась. Он подвинул мне тарелку и открыл мою папку.

— Поручительство две тысячи двадцатого. — Он положил передо мной справку. — Вот тут у вас написано «ничтожно». Обоснуйте так, чтобы я поверил.

Я обосновала. С листа, на память, со ссылками на статьи и на два постановления пленума. Он слушал, глядя на меня, и не перебивал.

— Дальше, — сказал он, когда я закончила. — Залог по восемнадцатому году.

Я разобрала залог.

Мы просидели полтора часа. Он гонял меня по всем двадцати шести коробкам, как гоняют на защите, и я отвечала, и мне впервые за месяц было легко, потому что тут я стояла на своей земле.

В одном месте я ошиблась — перепутала дату регистрации уступки. Он поймал сразу.

— Проверьте, — сказал он и постучал пальцем по строке. — Тут не двадцать третье, а тридцатое. Исправьте, это не университет. Ошибка в дате уступки — это проигранное заседание.

Он сказал это ровно, без нажима.

И тут же, без паузы, добавил тише:

— Остальное сделано хорошо. Я такой разбор видел у людей с вашим стажем раз пять за карьеру.

Я подняла на него глаза.

— Вы же не хвалите.

— Я не хвалю плохую работу. — Он закрыл папку. — А эту хвалю.

У меня что-то тёплое поднялось от груди, и я быстро опустила голову к тарелке, чтобы он не увидел.

Мне стало неловко за эту реакцию. Мужчина сказал мне два ровных слова про работу, а меня повело, как девчонку. Я списала это на месяц без единого доброго слова. Голодный ест что дают.

Он собрал контейнеры, поставил их стопкой и посмотрел на меня.

— Домой вас отвезут. Внизу машина. — Он помолчал. — И, Екатерина Андреевна. Вы работаете с надрывом. Так пашут, когда доказывают. Не мне — кому-то другому.

Я не ответила. Он не ждал ответа и вышел.