Книга А кофе с меня, страница 35 – Элфи Рид

Я сделала микроскопическую заминку, а потом абсолютно спокойно, с безупречной, академической дикцией выдала в тишину финальные строчки с отборным матерным колоритом.

На пару секунд в комнате повисла тишина

Лена подавилась вином... Юлька сползла с дивана от смеха. Игорь смотрел на меня так, будто внезапно обнаружил новую форму жизни.

А Глеб…

Глеб сначала усмехался. Потом как-то подозрительно затих. И теперь смотрел слишком внимательно. Без привычной издёвки, без маски циника. Будто видел меня впервые. И от этого взгляда внутри стало жарче, чем от вина.

Когда шквал эмоций утих, Стас шумно выдохнул, вытирая слезы:

— Господи… Кирьянова, ты кто вообще?

— Женщина с гуманитарной травмой, — спокойно ответила я, забирая бокал.

Но тут подал голос Самойлов.

Лениво. С той самой опасной интонацией, которая обычно означала, что сейчас он снова начнёт меня бесить.

— Четверостишие? Несерьёзно.

Я повернула к нему голову, сузив глаза:

— Что, простите?! Ты думаешь, в классических балладах и баснях полно отборной брани? Ну, извини, граф, песни матерные ещё знаю, могу спеть, если уши не завянут...

Он невозмутимо пожал широкими плечами.

— Давай что-нибудь длиннее.

— Вообще-то задание я выполнила.

— М-м. Но потенциал не раскрыт.

Он смотрел прямо на меня. Спокойно, с лёгкой иронией. И я слишком хорошо уже знала этот взгляд. Провоцирует. Специально.

— Например… любимое произведение, — как бы между прочим добавил он.

А вот это уже было не просто подколкой. Это он сейчас пытался узнать меня, пользуясь случаем, пытался залезть мне под кожу. Я сразу насторожилась.

— Нет. В задании такого не было.

— А-а.

Он понимающе кивнул.

— Кратковременная память, так и скажи. Больше четырёх строк не запоминаешь.

Компания мгновенно оживилась.

— О-о-о! Самойлов нарывается. Сейчас будет убийство.

Я почувствовала, как внутри моментально вспыхнуло упрямство.

Ах так? На понт берёшь?

— Ладно, — медленно сказала я. — Держи.

И начала читать Заболоцкого.

— Не позволяй душе лениться!

Чтоб в ступе воду не толочь,

Душа обязана трудиться

И день и ночь, и день и ночь!

Гони её от дома к дому,

Тащи с этапа на этап,

По пустырю, по бурелому,

Через сугроб, через ухаб!

Сначала в комнате еще кто-то шуршал, Лена тихо звякнула бокалом, Игорь собирался что-то сказать Стасу. Но строки ложились в прохладный воздух слишком веско. Мой голос менялся — уходила вся напускная дурь, шутовство, оставалась только какая-то звенящая, оголенная искренность. И компания начала стремительно затихать.

Не разрешай ей спать в постели

При свете утренней звезды́,

Держи лентяйку в чёрном теле

И не снимай с неё узды!

Коль дать ей вздумаешь поблажку,

Освобождая от работ,

Она последнюю рубашку

С тебя без жалости сорвёт.

Я читала, глядя только на Глеба. Каждое слово было манифестом. Моим манифестом.

А ты хватай её за плечи,

Учи и мучай дотемна,

Чтоб жить с тобой по-человечьи

Училась заново она.

Она рабыня и царица,

Она работница и дочь,

Она обязана трудиться

И день и ночь, и день и ночь!

Когда я закончила, он несколько секунд молчал.

Потом кивнул:

— Другое дело. Засчитано. Не поэзия, а твоё кредо по жизни.

ГЛЕБ

Сегодня утром впервые позвонила Алёна.

Я как раз сидел один на балконе с кофе, пока остальные ещё спали после вчерашнего вина и ночных разговоров.