Книга Свадьба в Чертолесье, страница 94 – Полина Луговцова

Внезапно смолкли птицы, ветер залег в траву, а рогатые существа остановились. Тишину нарушало лишь их хриплое тяжелое дыхание, да иногда слышался странный шепот, похожий на треск старых деревьев. Покачиваясь на полусогнутых ногах, лесные чудовища сверлили горящими взглядами Мирона и Алису, которые сидели на земле, прижимаясь друг к другу, оглушенные стуком собственных сердец. Однако затишье длилось недолго: миг — и воздух содрогнулся от злобного рыка. Множество длинных узловатых рук обрушились на них, схватили за плечи, за руки, за ноги, а затем, приподняв над землей, куда-то поволокли.

Рука Алисы, тонкая и прохладная, как птичья лапка, выскользнула из пальцев Мирона, оставив после себя обрывок алой нити, повязанной Гордеем во время свадебного обряда. Над Мироном закачалась луна, перечеркнутая кривыми рогами, а лицо Алисы, искаженное ужасом, быстро удалялось от него, исчезая во тьме, словно тонуло в болотной трясине. Он яростно отбивался, но силы были неравны. Его скрутили, перевернув вниз лицом, и теперь перед его глазами был только мох, усыпанный хвоей и шишками, но он продолжал бороться и отчаянно выворачивал шею, стараясь запомнить дорогу.

Последним, что увидел Мирон, был перекинутый через топь мостик, похожий на тот, который вел в Чертолесье. Рванувшись из последних сил, он обернулся и похолодел от ужаса, заметив позади себя очертания кривых изб. Осознав, что смотрел на мостик со стороны Чертолесья, Мирон почувствовал, как его сердце обрывается и летит куда-то в пропасть, в ту самую стылую топь, расстилавшуюся под ним. В его голове, заглушая все прочие звуки, забубнил голос бабушки Ульяны:

«Как пойдешь по мостику — не оглядывайся, не то не воротишься».

Ему вторил тихий недобрый смех, который ветер разносил над болотами, над трясинами, над зловонными водами, затянутыми кровавой ряской и кувшинками с черной сердцевиной.

Гордей долго стоял у околицы в том месте, где к плетню прицепился клок льняной ткани, вырванный из платья Мирошкиной невесты, и озадаченно потирал свою лысую, блестящую, как старая кость, голову, в которой ворочались мысли, тяжелые и вязкие, как болотная жижа. Что толкнуло новобрачных на побег? Ответ, казалось, лежал на поверхности: они, скорее всего, прознали о его планах, о том, что невесту ждет не брачное ложе, а алатырный камень, который ей суждено было оросить своей кровью, дабы утихомирить злых духов и смыть скверну. Но кто донес?! Кто из его ближайшего круга, с которыми он делил не только хлеб и кров, но и самые сокровенные темные замыслы, сжалился над этой парочкой?

Гордей помнил, что обсуждал это только с двумя жрецами, но не мог поверить, что они способны проявить жалость к кому бы то ни было — слишком уж хорошо он знал и Богумила, и Велемудра: оба были сделаны из того же теста, что и он сам. Жалость, по их общему убеждению, была не добродетелью, а червоточиной, которая, стоит ей пустить корни, разъедает волю, как ржавчина металл. Поддаться жалости означает дать слабину, а слабый всегда проигрывает, слабому не удержать власть. Но если Гордей и жрецы лишатся власти, то деревня, которую они держат в кулаке, расползется по швам, как гнилой мешок, и все пойдет прахом!

Люди глупы, каждый мечтает жить в хоромах, в сытости и безделье, но если всем это позволить, кто станет лепить горшки, прясть шерсть и пасти скотину? Нет, все в хоромах жить не могут, каждому свое место, и те, кто сидит наверху, должны держаться за власть мертвой хваткой, иначе наступит хаос.