Книга Бриллиантовый холостяк. Книга 4, страница 36 – Анна Гаврилова, Яся Недотрога

— О-о-о… – печально протянула она.

Секунда, и горькое:

— Ты меня обвиняешь?

Сказано было так, что я на секунду ощутила вину. Это был не разум, а голые эмоции. Офелия мастерски давила именно на них.

— Не обвиняю, – я клацнула зубами. – Просто спрашиваю. Три миллиона – большая сумма. Куда делись эти деньги?

По щеке женщины покатилась одинокая слеза.

А потом мне начали с горечью объяснять про ужасное положение, в котором мы оказались после смерти моего родителя. Про необходимость выстраивать отношения с высшим светом, с самой империей, и вообще жить.

Про вынужденные взятки разного рода чиновникам. Про необходимость поддерживать благосклонность некоторых важных особ, и так далее.

Звучало убедительно. Даже очень.

Но…

— Три миллиона! – рявкнула я. – Это слишком много! Просто признайся!

Офелия дрогнула и закрыла лицо руками. А я осталась ждать.

Кинжал на поясе вибрировал – Эрону явно хотелось вмешаться. Приятное желание, но мне по-прежнему было важно разобраться самой. Я и так свалила на помощников слишком многое. Если так пойдёт и дальше, стану совсем немощной.

Дожать опекуншу стало вопросом принципа! А та очевидно надеялась, что я, глядя на “скорбь невинной жертвы”, отступлю.

Но я стояла… Прямо-таки приросла к полу. И зверела! Потому что ко мне применяли очередной манипулятивный приём.

Офелия видела, что я на взводе и пыталась измотать. Она нарочно затягивала, прекрасно понимая, что в моём состоянии выдерживать такое молчание сложно.

Или не нарочно?

Или…

Так, забыли. Офелия в любом случае промотала огромное состояние и, отдельно, три миллиона. На эти деньги можно было содержать и особняк, и прислугу, несколько лет. А возможно и всю жизнь!

Она не виновата? А ничего что все обитатели дома голодали? А душа настоящей Алексии покинула это тело не от хорошей жизни. И это лишь первое, что приходит на ум.

Если на поведение Офелии повлияли пилюли, то это в какой-то степени смягчает – но именно что в “какой-то”. Жертва она или нет, а мне нужно признание. И прямо сейчас!

Когда желание придушить толстушку стало нестерпимым, та, наконец, сдалась:

— Хорошо. Я объясню. Только…

Я застыла, а дама посмотрела затравленно и взмолилась:

— Только не ругай!

Ага. Значит, невзирая на образ невинной овечки, какая-то вина есть. И Офелия даже готова в ней признаться.

— Слушаю тебя, – сказала я строго.

— Это нельзя сказать словами, милая. – Мадам с самым горестным видом замотала головой. – Это надо видеть.

Перед глазами снова запрыгали кровавые мальчики. Эмоциональная мясорубка, в которой я только что побывала, сильно измотала. Но я собрала нервы в кулак и процедила:

— Хорошо. Показывай.

— Мне нужно одеться, – произнесла опекунша с очередным стоном. – Это не здесь. Нам нужно… съездить кое-куда.

* * *

Съездить.

Пока я, спустившись в холл, ждала Офелию, моя фантазия рисовала всякое.

Картина номер один: пользуясь тем, что я покинула спальню, опекунша распахивает окно и сбегает по простыням.

Картина номер два: мы садимся в наёмный экипаж, за которым я уже отправила одного из слуг, и Офелия, применив какой-нибудь хитрый манёвр, избавляется от неугодной подопечной. Затем прикапывает меня где-то в парке.

Картина три: меня привозят в сиротский приют, который толстушка содержит на мои деньги. Признаюсь, что в этом случае язык не повернётся её обвинять.