Книга Хозяйка разрушенного поместья, страница 82 – Майя Саммер

— Молчи, дура, — старшая шикнула так, что я вздрогнула всем телом. — Услышит кто — языка лишишься.

— Да кто услышит? Она в беспамятстве. Вон уже третьи сутки лежит, не шевелится. Лекарь сказал, может, и вовсе не очнётся.

— Тем более молчи. Не дай Светлая богиня, услышит тебя наш князь!

Третьи сутки. Я лежу третьи сутки? Мысль была вязкой, тяжёлой, она утонула в пульсирующей боли, не успев оформиться до конца.

Служанки говорили ещё что-то, но я уже не разбирала. Слова сливались в однотонный гул, качали, убаюкивали. Темнота снова сомкнулась надо мной, и я провалилась в неё, как в мягкую перину.

* * *

В следующий раз я пришла в себя от прикосновения.

Маленькие горячие ладошки гладили моё лицо — щёки, лоб, губы. Пальцы были нетерпеливыми, чуть мокрыми, и пахли травами.

— Мама, — сказал тоненький голосок. — Мама, проснись. Почему ты не отвечаешь? Ма-а-ма!

Лина. Моя девочка. Она здесь, рядом, она жива.

Я попыталась открыть глаза, пошевелиться, ответить. Ничего не получилось. Тело было чужим, неподъёмным, будто на меня навалили мешки с песком.

— Мама, ну открой глазки, — голос дочери дрожал, вот-вот готов был сорваться на плач. — Ты так долго спишь. Я уже соскучилась.

— Тише, Лина, — раздался низкий мужской голос. Рагнар. Я узнала его сразу, хотя он говорил тихо. — Маме нужно время. Она устала. Но она тебя слышит.

— Правда? — Лина повернулась к нему, и её ручки на миг замерли на моём лице.

— Правда, — ответил он терпеливо. — Ты же чувствуешь? Она здесь. Просто ещё не может проснуться. Тебе нужно сосредоточиться, Лина. Помнишь, я учил тебя? Закрой глаза и представь, что внутри у тебя горит маленький огонёк. Тёплый, золотой. А теперь представь, что этот огонёк тянется к маме. Ты чувствуешь?

Лина молчала. Я чувствовала её дыхание на своей щеке — горячее, неровное. Она старалась. Я знала, что она старается изо всех сил.

— Не получается, — наконец прошептала она, и в голосе её были слёзы. — Я не умею.

— Научишься, — Рагнар говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась усталость. — Ты сильная. Самая сильная девочка, которую я знаю.

— А мама проснётся?

— Проснётся. Обязательно. Мы ей поможем.

Я хотела крикнуть: «Я уже здесь! Я слышу вас!», — но не могла. Только лежала, беспомощная, и слушала, как дочь борется за меня, как Рагнар учит её чему-то, чего я не понимала.

Лина снова принялась гладить моё лицо. Её пальчики были такими тёплыми, такими родными. Я чувствовала каждое прикосновение, каждое движение. И в какой-то миг мне показалось, что я могу шевельнуть рукой. Всего чуть-чуть. Но Лина вдруг радостно вскрикнула:

— Мама! Она дышит по-другому! Я чувствую!

Рагнар что-то ответил, но я уже не слышала. Усталость навалилась снова, утягивая в темноту.

* * *

А потом в один из дней я открыла глаза.

Сначала ничего не понимала. Потолок был высоким, тёмным, с дубовыми балками. Камин горел в углу, отбрасывая пляшущие тени на стены. Свечи в канделябрах догорали, оплывая воском.

Я лежала на постели. Не в своей, но знакомой. Большой, застеленной чистым, хрустящим постельным бельём. Я узнала эти покои. Спальня Рагнара.

В кресле у камина сидел он собственной персоной.

Смотрел на меня. Не отрываясь, не мигая. В его жёлтых глазах, подсвеченных огнём, я прочитала всё сразу. Раздражение. Осуждение. Усталость. Тревогу. И ещё что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Радость. Чистую, неподдельную радость от того, что я очнулась.