Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 62 – Надежда Соколова

Работали до ночи. Варили сок, уваривали с мёдом, добавляли травы, пробовали, записывали, снова варили. Кухня наполнилась запахами — яблок, мёда, корицы, мяты, чего-то ещё, терпкого и тёплого.

К утру у нас на столе стояли: яблочный сыр — плотный, сладкий, с пряностями. Уксус с травами — тёмный, ароматный. Настойки — в маленьких бутылочках, золотистые и зелёные. Желе — прозрачное, как стекло, дрожащее. Мармелад с орехами — тёмный, густой. Конфеты — круглые, обвалянные в сахаре, разных цветов.

Однажды утром, когда мы пекли шарлотки и кухня была полна запаха яблок и корицы, я вдруг остановилась с миской в руках и произнесла:

— А ещё есть штрудель.

Астрид подняла голову и переспросила:

— Что?

— Штрудель, — повторила я. — Это пирог. Но не такой, как шарлотка. Тесто тонкое, почти прозрачное. Его раскатывают, растягивают руками, кладут начинку — яблоки, изюм, орехи, корицу — и сворачивают в рулет. Потом пекут. Получается хрустящий сверху, сочный внутри. У нас так делали. В моём мире. Я ела его в детстве.

Сигрид переглянулась с Астрид. Потом поинтересовалась:

— Тонкое тесто? Как пергамент?

— Тоньше, — ответила я. — Почти как шёлк. Его надо тянуть руками, пока не станет прозрачным. Это трудно. Но если получится — получится лучшее, что ты пробовала.

Астрид вытерла руки о передник и попросила:

— Покажи.

Я кивнула. Мы отложили шарлотки и взялись за штрудель. Я показала, как замешивать тесто — мука, вода, немного масла, щепотка соли. Никаких дрожжей, никакого сахара. Тесто должно быть мягким, эластичным, живым. Потом его надо было оставить отдохнуть — под тёплой миской, на полчаса. А пока оно отдыхало, мы занялись начинкой.

Яблоки мы взяли кислые, те, что не шли на шарлотки. Порезали тонко, сложили в чугунок, добавили сахар, корицу, немного мёда. Изюм у нас был — сушёный, с осени. Орехи тоже — лесные, от волков. Всё это мы перемешали, и начинка получилась тёмная, густая, пахнущая так, что Тирра прибежала из другой комнаты и спросила, что мы делаем.

Потом я взяла тесто. Оно отдохнуло, стало мягким, послушным. Я положила его на чистую холстину и начала растягивать — пальцами, ладонями, костяшками, — от центра к краям. Сначала оно сопротивлялось, потом поддалось, потом стало тонким, почти прозрачным. Я видела через него свет. Я видела через него свои руки. Я видела через него мир — искажённый, дрожащий, но настоящий.

Я разложила начинку по всей поверхности, оставив края свободными. Потом свернула тесто в рулет — длинный, тугой, тяжёлый. Смазала маслом. Посыпала сахаром. И поставила в печь.

Пока штрудель пёкся, кухня наполнялась запахом, которого я не чувствовала много лет. Яблоки, корица, изюм, орехи, тесто. Это был запах детства. Запах другого мира. Запах того, что я потеряла и что теперь возвращалось — через мои руки, через мою память, через моих людей.

Штрудель вышел золотистый, хрустящий, с тёмными полосами начинки, которые просвечивали сквозь тонкое тесто. Я разрезала его. Он рассыпался на слои. Я положила кусок на блюдце и протянула Астрид.

Она взяла, откусила, прожевала. Замерла. Потом посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не видела раньше. Не удивление. Не восторг. А что-то похожее на благодарность. На признание. На то, что бывает между учителем и учеником, когда ученик понимает, что учитель дал ему нечто большее, чем рецепт.