Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 6 – Надежда Соколова

— Это лучше варенья. Это лучше всего.

И я смотрела на неё — на эту девочку, которая прошла через огонь, через голод, через страх, — и видела, как она пьёт что-то сладкое, что-то тёплое, что-то, что сделали мы сами, своими руками, для неё, для всех, — и что-то поднималось во мне, большое и светлое.

Сидр пошёл на продажу — в Вельдене его не знали, и он расходился быстрее, чем мы успевали его делать: пекари, которые приходили за шарлотками, брали и сидр, сначала по одной бутыли, потом по две, потом по три; купцы, которые брали яблоки, брали и сидр, и я видела, как они пробуют его тут же, на месте, и как их брови поднимаются, и как они достают кошельки, не торгуясь, потому что понимают: это что-то новое, что-то редкое, что-то, что можно продать дороже; женщины, которые брали варенье, брали и сидр, и я слышала, как они обсуждают его между собой — восхищённо, удивлённо, — и как они обещают прийти ещё, и как они рассказывают о нём другим, и как имя нашего дома начинает жить своей жизнью, отдельной от нас, в чужих разговорах, в чужих домах, в чужих воспоминаниях.

К концу осени у нас было двенадцать больших бутылей в холодной — тёмных, стеклянных, покрытых изнутри золотистой влагой, — и ещё двадцать маленьких, на продажу и на зиму, и я ходила туда иногда, в холодную, и смотрела на них, и трогала стекло — холодное, гладкое, надёжное, — и думала: «Это наше. Это мы сделали. Это останется». Марта говорила, подводя итоги, считая, проверяя:

— Это золото. Жидкое золото. Мы продадим его весной, и хватит на всё.

И я видела, как она улыбается, как блестят её глаза, как она записывает цифры в книгу — аккуратно, ровно, с той тщательностью, которая была её способом любить нас, — и я понимала, что она права: хватит на всё. На муку, на соль, на сахар, на ткани, на иглы, на воск, на всё, что нужно, чтобы прожить ещё одну зиму, ещё один год, ещё одну жизнь.

К настоящему снегу мы успели всё, что планировали. Коровы стояли в сарае — тёплые, сытые, спокойные, — и от них шёл пар, и пахло молоком и сеном, и я знала, что они переживут зиму, и что молоко будет, и что дети будут пить его каждый день. Куры неслись — исправно, щедро, — и яйца лежали в корзинах, гладкие, тёплые, разных оттенков: белые, кремовые, коричневые, — и я иногда брала одно в руку и держала, чувствуя его тяжесть, его тепло, его жизнь. Коза давала молоко — упрямая, своенравная, но верная, — и Ирма делала сыр, и сыр этот пах травами и свободой, и я знала, что зимой, когда всё будет белым и тихим, этот запах будет напоминать нам о лете.

Сидр созревал в холодной — тёмный, густой, живой, — и я знала, что он будет становиться лучше, глубже, богаче, и что весной, когда мы откроем первую бутыль, это будет не просто напиток, а время, прожитое нами, труд, вложенный нами, любовь, отданная нами. Лошадей стало четыре, и Бертран чистил их всех каждое утро — молча, тщательно, с той нежностью, которую он не показывал людям, но которая была видна в каждом его движении, — и я смотрела на него иногда из окна и думала: вот человек, который нашёл свой язык. Дров было столько, что поленница выросла до крыши — ровная, плотная, золотисто-коричневая, как стена, — и я знала, что её хватит на всю зиму, на все морозы, на все метели. В кладовой стояли мешки с мукой и крупой, банки с вареньем и сидром, горшки с мёдом и маслом, и я ходила туда иногда и просто смотрела — на изобилие, на порядок, на достаток, — и что-то успокаивалось во мне, что-то, что боялось голода, что помнило пустоту, что знало цену каждой крошке. В холодной висели окорока — тёмные, плотные, покрытые солью и временем, — лежали сыры — круглые, тяжёлые, в воске, — стояли бутыли — ряд за рядом, как солдаты, как стражи, как обещание. В доме было тепло — окна утеплены, дверь обита, печка топилась, — и я чувствовала это тепло не только кожей, но и чем-то глубже, чем-то внутри, и думала: вот оно. То, чего мы хотели. То, ради чего работали. Люди были сыты, одеты, обуты — и я знала каждого, знала, что у них болит, чего они боятся, о чём мечтают, — и я любила их всех, по-разному, но любила, и это тоже было частью тепла. Сальма читала книгу — сидела у окна, склонив голову, шевеля губами, и на её лице было спокойствие, которого я не видела раньше, и я понимала, что она нашла своё место, своё дело, свою жизнь. Фелина вела счёт — аккуратно, тщательно, с той серьёзностью, которая делала её взрослой, — и я видела, как она гордится этим, как она нужна, как она важна. Ивар лечил — у него были травы, настойки, мази, и он знал, что делать, и люди шли к нему, и он помогал, и я думала, что это тоже чудо — уметь лечить, уметь возвращать здоровье, уметь давать надежду. Астрид и Сигрид пекли — их руки были в муке, их лица были сосредоточены, их пироги были произведением искусства, и я знала, что это они делают с любовью, и что любовь чувствуется в каждом куске. Хельге, Свен и Андерс чинили всё, что можно было починить, — крышу, забор, сани, упряжь, — и их руки были грубые, но умелые, и их молчание было полно смысла. Гуннар писал письма и вёл дела — он сидел за столом, склонившись над бумагами, и перо скрипело, и чернила ложились ровно, и я знала, что он делает это для нас, для дома, для будущего. Гвен ходила в лес — она возвращалась с хворостом, с грибами, с ягодами, с чем-то ещё, что находила, — и её щёки были красные от мороза, и глаза блестели, и я видела, что лес даёт ей то, чего не давали люди: свободу, покой, одиночество, которое не ранит. Бертран молчал — он всегда молчал, — но его молчание было не пустым, а полным: оно было полно работы, полно заботы, полно любви, которую он не умел выражать словами, но умел выражать делами.