Книга У тебя нет выбора, страница 162 – Даша Коэн

— О боже…, — прохрипела я.

— Спустя ровно девять месяцев после бракосочетания на свет появился Сереженька. Его единоутробная сестренка погибла в сложных родах. У Лены на стрессе перегорело молоко, и она отказалась заниматься сыном, горестно скорбя о нерожденной дочери. Плакала днями и ночами напролет, да бранила мужа, что он испортил ей жизнь. Ох, тяжелые были времена, Настенька. Тяжелые…

— Что было дальше? — поторопила я женщину, боясь, что вернется Елена Панарина и я так и не узнаю чего-то важного. Главного. Нужного мне!

— Лена сторонилась Сергея. Его фактически воспитали чужие люди. Няньки менялись почти каждый месяц, стоило мальчику хоть сколько бы то ни было к ним привыкнуть и прикипеть. Лет до трех Сережа еще пытался как-то заслужить расположение мамы, все крутился вокруг нее, да с бесконечной надеждой заглядывал в ее равнодушные глаза, пытаясь найти там хоть что-то теплое. А после перестал стучаться в закрытые двери. Будто бы понял наконец-то ребенок, что отчаянно раздражает родную мать. А в возрасте шести лет его отправили в интернат для богатых, но, увы и ах, ненужных никому детей, откуда он приезжал домой лишь дважды в год. На каникулы.

— А отец что же?

— Саша вечно был на работе, — пожала плечами Мария Федоровна, — ему было неинтересно вникать в горести единственного сына. Он считал все это сущей ерундой.

Она вытерла манжетой слезы и добавила:

— Однажды Сережа спросил у отца, почему мать его не любит. Ему тогда было лет восемь, может, чуть больше. Но Саша только отмахнулся, сказав, что ему всего лишь необходимо немного подождать. На пенсии, будучи в финансовой зависимости от сына, у матери обязательно проклюнутся самые яркие и пламенные материнские чувства. Мол, так у женщин обычно и бывает.

— Это ужасно, — прошептала я.

— Да, ужасно…, — потянула старушка, а затем вновь вцепилась в мои ладони, с каким-то болезненным отчаянием заглядывая в мои глаза.

И срывающимся голосом прохрипела:

— Настя, я останусь без места, если об этом разговоре узнают хозяева. Но я прошу тебя, не руби с плеча, если вдруг Сергей где-то и когда-то оступится или обидит тебя в будущем. И я бы не пришла к тебе, если бы не видела, как именно он на тебя смотрит. А потому прошу, будь чуточку мягче к этому ненужному никому во всем свете мужчине. И еще — не обижайся, если ему будет сложно признаться тебе в своей любви открыто и красиво. Потому что это совершенно не будет значить, что он ее к тебе не испытывает.

— Я понимаю вас, — кивнула я, ощущая, как в груди растет термоядерный гриб от взрыва атомной бомбы тотального неприятия.

Он разнес меня в хлам.

И наверное, окончательно уничтожил все живое, что еще худо-бедно росло во мне на пепелище поруганной гордости.

Остался только вакуум. И зияющая, клокочущая черная дыра надежды, что в этом мире все же есть справедливость. Иначе я бы не сидела в этой комнате и не слушала старуху, на глазах которой рос монстр, который растерзал меня забавы ради.

А теперь я обязана понять его. И простить. И быть нежнее, если он вдруг такой травмированный и несчастный, оступится.

Я должна быть чуточку мягче к чудовищу, который о моих чувствах даже не задумывался, когда меня под себя ломал.

Мне, видите ли, для него кровь из носу необходимо стать удобной, понимающей и всепрощающей. Просто потому, что я женщина. И кто-то в этом мире придумал, что именно женщина должна быть терпилой в отношениях.