Книга У тебя нет выбора, страница 142 – Даша Коэн

— Конспиратор я, Дим.

— Ну, я так и понял. Короче, хотел узнать, будут ли на празднике Ковалевские?

— Нет.

— Надо пригласить, Серег.

— Кому надо?

— Мне, — и снова просиял своей вампирской улыбкой, с чуть удлиненными клыками.

— Я не услышал слово «пожалуйста», Дим, — улыбнулся я брату.

— Заебал, ну! — гаркнул парень. И мы оба тут же рассмеялись, как два обкуренных придурка.

— Что, на дочку Артура Ивановича стойку сделал?

— Ну а хули он ее прячет, как зеницу ока? — фыркнул Борзов, а я кивнул.

— Дим, я у Ковалевского в прошлом году завод отжал некрасиво под Новосибирском. Я не уверен, что он примет от меня приглашение.

— Ну, ты уж постарайся для брата как-нибудь.

— Обещать ничего не буду, но ок.

— Супер, — запихал в себя последний кусок эклера Борзов и залился остатками кофе, а затем поспешно поднялся на ноги и шутливо отдал мне под козырек. Но почти тут же тормознул и выдал: — Ты в следующий раз, присылай, пожалуйста, приглашение на собственную свадьбу как-то заранее, Серег. Предки в ахуе. Я вообще, чуть от шока инсульт не словил. Отвечаю. Панарин, блять, женится! Полчаса головой вертел и приглядывался, думал, меня снимает скрытая камера.

Заржал. Продолжил:

— Как нам всем за две недели подарки-то вам искать — семье, у которого есть всё, м-м?

Не всё...

— Надеюсь, вы что-нибудь придумаете, Дим.

— Не бережешь ты нас, Сергей Александрович.

— Я буду молиться за ваше здравие, — подмигнул я парню, а тот лишь фыркнул, отвесил мне издевательский поклон и наконец-то закрыл за собой дверь.

А я выдохнул. И снова мыслями погрузился во вчерашний день. Во всю ту протухшую и прокисшую муть, в которой я вот уже несколько месяцев добровольно топился, а захлебнуться так и не смог. А вот Куклу свою всем этим нахлебаться заставил.

Жалко ли мне её было?

Нет.

Ни капельки, начиная с того самого дня в больнице, когда я от врача узнал, что Настя в деликатном положении. На начальном сроке. Совсем ведь ещё зеленая, без гроша за душой, без брони и защиты в виде хоть каких-то родственников. Что мне надо было делать?

Оставить её прямо там в палате разгребать все последствия самостоятельно? Ну, я, конечно, мудак редкостный, с этим никто не поспорил бы, но не совсем же конченый.

Или выскоблить ее под шумок, а затем сказать, что так и было? Ну, блять! Дно же...

Она бы в сердцах дров наломала совершенно точно, а потом бы волосы на заднице пинцетом всю жизнь драла, вспоминая меня «добрым» словом. Да и, в конце-то концов, это ведь мой ребенок. И не абы от какой курицы продажной, а от Насти.

От единственной женщины, благодаря которой у меня случилась основательная течь мозга. И которую я так и не смог к себе привязать.

А тут, как подарок небес.

Смотрел на нее тогда в день нашего прощания, как она, словно полудохлый воробышек жалась на скрипучей казенной больничной койке и понимал, что меня кроет. Капитально. И я все еще до рези в глазах хотел ее в своей жизни и в своей постели.

Пусть даже вот такую...

Переломанную.

Кости срастутся. Крепче будет. Этот мир жесток. В рафинированном, ванильном пузыре, где до этого жила Настя, обремененном моралью, нормами и правилами приличия сильных людей было днем со гнем не сыскать. Он был наполнен лишь рабами, которые словно трутни покорно крутились во благо того, чтобы такие, как я, ни в чем себе не отказывали.