Книга Три имени, страница 2 – Александр Фрост

Он сложил руки на сумке.

— Задержите меня, — сказал он. — Хотя бы на трое суток. Я лягу на нары и буду лежать, и вы посмотрите, умрут они или нет.

Проверка заняла сорок минут.

Кожемяко Раиса Павловна, семидесяти четырёх лет, Полевая, 22, квартира 4 — жива. Участковый Радченко съездил лично, поднялся, позвонил, поговорил через дверь.

Дремов Анатолий Иванович, восьмидесяти одного года, Полевая, 18 — жив, гуляет во дворе с внуком.

Балашов Ефим Ефимович, шестидесяти восьми лет, Кедрина, 9 — жив, находится в офисе на улице Стеклова, где ему принадлежит компания «Автоблеск», сеть из семи моек.

— Все трое живы, — доложил Радченко, вернувшись, и вытер лоб. — Михаил Сергеевич, а он вообще как?

— Спокоен.

— Он мне на лестнице сказал, чтоб я лифтом не пользовался, — сказал участковый. — Я говорю: почему? Он говорит: да просто, тросы старые.

Шмелёв фыркнул.

— Ну хоть за тросы спасибо.

— Ага, — сказал Радченко. — Я по лестнице пошёл. Восьмой этаж.

Астахов вернулся в кабинет.

Литвин сидел в той же позе, положив руки на сумку, и смотрел в стену.

— Гордей Никитич, все трое живы.

— Я знаю.

— Вы состоите на учёте у врача?

— Нет.

— Вы обращались когда-нибудь?

— Обращался, — сказал Литвин без всякой обиды. — В восемьдесят шестом году, сам пришёл. Меня посмотрели три врача и отпустили. Сказали: здоров, идите работайте. С тех пор я не хожу, потому что смысла нет.

— И часто вы приходите в полицию с такими заявлениями?

— Четвёртый раз, — сказал Литвин. — В девяносто первом, в две тысячи седьмом, в шестнадцатом и вот сейчас.

— И что вам отвечали?

— В девяносто первом побили, — сказал он спокойно. — В две тысячи седьмом отвезли в больницу и через неделю выпустили. В шестнадцатом выслушали и сказали идти домой. Вежливо, я не жалуюсь.

Астахов положил заявление в папку.

— Гордей Никитич, я вас не задержу. Не за что. Заявление я зарегистрирую.

— Зарегистрируйте, — сказал Литвин и встал. — Мне это и нужно. Мне нужно, чтоб было записано число.

Он взял сумку.

— Товарищ майор. Раиса Павловна умрёт, я думаю, в пятницу или в субботу. — Он подумал. — Скорее в субботу. Вы съездите к ней, ладно? Не ради меня. У неё сын в Волоцке, ему сообщить некому будет.

Двор на Полевой опрашивали в понедельник, и опрос этот Шмелёв потом называл лучшим днём за лето.

— Гордей? — сказала первая же женщина у подъезда, Вера Степановна, старшая по дому. — А что он натворил?

— Ничего. Мы уточняем.

— Ну если ничего, то и говорить нечего. — Она сложила руки на груди. — Он у нас двадцать лет. За двадцать лет ни разу не запил, ни разу не нахамил, снег чистит в шесть утра, зимой песком посыпает, хотя песок нам не выдают, он его сам с реки возит. Вы его не трогайте.

— Мы не трогаем.

— Знаю я вас, — сказала Вера Степановна. — В девяносто первом его уже не трогали. Он потом две недели с лицом ходил.

Вторая, из пятого подъезда, сказала:

— Чудной он. Ходит и людям про здоровье говорит. Мне вот сказала: Люся, сходи к врачу. Я говорю: чего это? А он: да просто. Я не пошла, из принципа.

— И как вы?

— Да нормально, — сказала Люся с вызовом. — Вот уже год как нормально.

Третья, из первого, спросила, не насчёт ли контейнера, потому что если насчёт контейнера, то она давно говорила.

Четвёртый, мужчина лет сорока с двумя пакетами, сказал коротко: