Книга Три имени, страница 15 – Александр Фрост

Астахов кивнул.

— Аркадий Львович. Мне нужна ещё одна вещь.

— Ну?

— Кожемяко Раиса Павловна и Дремов Анатолий Иванович.

Гринько нахмурился.

— Это те двое?

— Те двое.

— Астахов, там всё чисто.

— Я знаю, — сказал Астахов. — Мне нужно, чтобы это было чисто не по-вашему, а по бумаге. Потому что через месяц в деле появится фамилия Литвина, и защита скажет: смотрите, он назвал троих, двое умерли, а третьего он назвал, чтобы прикрыться. И тогда я должен буду показать заключения по первым двум.

Гринько долго смотрел на него.

— Хорошо, — сказал он. — Я подниму оба и напишу вам справку. Развёрнутую, с анамнезом.

Он проводил его до двери.

— И вот что, Астахов, — сказал он. — Я в апреле сказал вам, что в девяти случаях из десяти всё скучно.

— Помню.

— Так вот, это по-прежнему правда, — сказал Гринько. — Просто в этот раз скучное оказалось на девять миллионов... на сколько там?

— На двадцать девять.

— На двадцать девять, — сказал эксперт. — Вот видите. Самое обыкновенное человеческое свинство. Никакой мистики.

Тюлина Артура Германовича взяли двадцать шестого июня, в четверг, у входа в офис на Стеклова.

Обыск дал две вещи.

В гараже, в коробке из-под электрочайника, лежали одиннадцать пустых блистеров от препарата, который Балашов принимал девять лет, — выдавленных, аккуратно, по одной ячейке.

В компьютере — история браузера за полтора года, в которой рядом с запросами про партнёрское страхование и выкуп доли стояли запросы попроще: сколько живут с гипертонией без лечения и заметно ли это на вскрытии.

Тюлин молчал сутки.

На вторые он сказал:

— Я его не трогал.

— Вы одиннадцать раз подменили ему упаковку.

— Я ему ничего не давал, — сказал Тюлин, и было видно, что он повторял это про себя много месяцев и уже поверил. — Я у него ничего не отнимал силой. Он сам покупал, сам раскладывал, сам глотал. Я просто... — Он поискал слово. — Я просто перестал ему помогать.

— Вы подменили лекарство на крахмал.

— Он мог в любой день пойти к врачу, — сказал Тюлин. — Он мог измерить давление. У него тонометр дома. Я ему, между прочим, этот тонометр и подарил.

Шмелёв, стоявший у окна, издал звук, который в протокол не пошёл.

— Артур Германович, — сказал Астахов. — Скажите мне одну вещь. Почему в апреле?

— Что в апреле?

— Первый пустой блистер вы выбросили в апреле прошлого года. Мы установили по партии. — Астахов посмотрел на него. — Договор страхования был заключён в феврале. Полтора года. Почему вы столько ждали?

Тюлин молчал.

— Я вам скажу, — сказал Астахов. — Вы ждали, потому что вам было нужно, чтобы это выглядело естественно. Не через месяц после страховки. Не после ссоры. Не после завещания. Вы отмеряли время.

— Я ничего не отмерял.

— Вы отмеряли полтора года, — сказал Астахов. — Вы очень терпеливый человек, Артур Германович. Вы, наверное, единственный подозреваемый за мою практику, который убивал так, чтобы не спешить.

Тюлин посмотрел на него исподлобья.

— Он не умер, — сказал он.

— Нет.

— Значит, ничего и не было.

Дело направили прокурору в июле: покушение на убийство, совершённое из корыстных побуждений, и покушение на мошенничество в особо крупном размере.

Ефим Ефимович Балашов проходил потерпевшим.

Первые две недели он звонил Астахову через день — не с претензиями, а просто так, поговорить, и всякий раз возвращался к одному: