Книга Ложь за ложью, страница 98 – Софи Става

Я вернулась из школы рано — кажется, заболела голова, — заехала на подъездную дорожку и сидела в машине, проверяя свежие сообщения. Потом подняла взгляд, уже собираясь выйти, и увидела открывающуюся парадную дверь. На пороге нашего дома появилась женщина с собранными в пучок светлыми волосами. Я никогда ее не видела прежде.

За ней показался отец. Он обхватил блондинку за талию, и та обернулась, кокетливо улыбаясь ему. Тогда он поцеловал ее — жадно, страстно, — поглаживая рукой изгиб бедра. Внутри меня все оборвалось. Меня затошнило.

Тем же вечером я робко топталась в дверях родительской ванной, кусая заусенец. Мать снимала макияж, папа задержался на ужине с клиентами.

— Прекрати, — сказала она, не оборачиваясь. Она ненавидела, когда я грызла ногти.

Я убрала руки и кашлянула.

— Я видела папу… — голос предательски дрогнул. — Сегодня днем. С какой-то…

— Знаю, — перебила мать, даже не взглянув на меня. Она сосредоточенно всматривалась в зеркало, нанося крем для век легкими похлопывающими движениями. Затем все же встретилась со мной взглядом. — Знаю, — повторила она тверже, и я все поняла.

Она с этим смирилась. Правда, ее губы предательски дрогнули, но совсем чуть-чуть. Мать снова отвернулась к зеркалу. Она смирилась, потому что пришлось. Разговор окончен.

Я возненавидела ее не меньше, чем отца. Его — за неверность, ее — за то, что она это приняла. И обоих — за ложь. Их брак оказался такой же пустышкой, как и все остальное. Я ни секунды больше не хотела это терпеть. Не хотела быть частью их гадкой фальшивой жизни. Когда я сказала, что в конце лета хочу остаться с бабушкой вместо того, чтобы возвращаться домой, они только плечами пожали: «Ладно». Это меня окончательно добило. Я сама решила не возвращаться, но их абсолютное равнодушие, это мгновенное бездумное согласие было лишней солью на рану. В тот год они почти не звонили: только на День благодарения, Рождество и мой день рождения. Все остальное время — тишина.

Проводив меня в колледж, они выпали из моего мира. Я не слышала от них ничего, пока мать не позвонила сообщить о смерти бабушки. Наверное, это было одной из причин, толкнувших меня в объятия Джея. Я задыхалась в эмоциональной пустыне; его любовь показалась мне живительным родником после целой жизни в сухой фальши.

Какой же я была наивной дурой! Настоящей была только его страсть, все остальное — нет.

Через четыре месяца после похорон, когда я приехала домой на весенние каникулы, родители позвали меня в кабинет отца. На громкой связи с нами был их юрист.

Через крошечный динамик он сообщил, что бабушка оставила на мое имя трастовый фонд на сумму с семью нулями и что он станет моим, когда мне исполнится двадцать пять. На лицах родителей можно было разглядеть злость, а в том, как дергались их скулы, — неприкрытую обиду. Но меня волновало лишь одно: дом на Блок-Айленде. А он, как выяснилось, был оформлен на мать.

К тому моменту, когда я это узнала, оказалось, что они его уже продали и все деньги пустили на повышение членства в загородном клубе. Я впала в ярость. Они прекрасно понимали, что для меня значил этот дом! Это была их месть за то, что бабушка любила меня больше. Продажа дома стала последним гвоздем в крышку гроба наших отношений. Я сказала, что ненавижу их, орала это снова и снова, пока не охрипла, и хлопнула за собой дверью так, что мне показалось, будто она расколется надвое.