Книга Ложь за ложью, страница 9 – Софи Става

— Она узнала, что у ее сына будет второй ребенок, так что была в хорошем настроении. Даже дала двойные чаевые.

Обычно Лора вручает мне пятьдесят долларов на выходе — она одна из немногих клиенток, которые платят наличными, — но сегодня был «Бенджамин», хрустящая, недавно отпечатанная зеленая сотня. Я попыталась отказаться, но Лора отмахнулась и театрально подмигнула мне.

Конечно, это не вся правда. Скорее всего, она дала дополнительные деньги, поскольку в начале маникюрных процедур я упомянула, что пролила кофе на макбук, испортился жесткий диск, стерлись последние пятьдесят страниц романа, который я пишу. Рука Лоры, с ногтями, на которых еще не высох лак, метнулась ко рту.

— О нет, Слоун!

Понятно, что никакого макбука и никакого романа нет. Но я лгала не столько для Лоры, сколько для себя. Я бы действительно хотела, чтобы у меня на ноутбуке хранилась недописанная рукопись и чтобы вечерами я склонялась над клавиатурой, а не корчилась над ногами изо дня в день. Господи, да кто угодно бы об этом мечтал! Я не знала, что она удвоит чаевые. Если бы знала, то ничего бы не сказала, клянусь!

Давайте признаем: правда скучна. Изменять ее, комбинировать детали, добавлять краски — вот то, чем я увлекаюсь с детства. Такая же дурная привычка, как грызть ногти или ковырять болячки, и теперь от нее никак не избавиться. Я уже сроднилась с ложью, она сходит с моего языка естественно, почти бессознательно. По сути, ложь стала частью меня самой. Мне уже и в голову не приходит говорить только правду. Зачем? Когда говоришь правду — если правда скучная, а она почти всегда такая, — собеседник начинает ерзать, взгляд затуманивается, внимание ослабевает. А когда до него доходит, что он делает, то вздрагивает с виноватым «Ой, прости, что ты сказала?», пытаясь изобразить интерес.

Я ненавижу такие взгляды. И фальшивые пустые улыбки. Всегда ненавидела. Под ними я чувствую себя ничтожеством, смятым клочком бумаги, брошенным мимо урны. Я постоянно ловила этот пустой взгляд в детстве. Мы с мамой много переезжали — из одного города в другой, с квартиры на квартиру, — по мере того как она меняла места работы. Я всегда была новенькой в школе, всегда замирала перед классом с потными ладонями, когда учительница просила меня представиться. Я начинала запинаться, опускала взгляд на туфли, говорила, что родилась во Флориде, что раньше жила в каком-нибудь захолустном городке, потом поднимала взгляд и замечала, что меня никто не слушал. Девчонки обменивались записками и шептались, мальчишки пинали друг друга через проход. Учительница, бывало, шикала на класс, но даже ей было не до меня — она писала на доске или раздавала задания. Я смотрела на девчонок с тоской, мечтала, чтобы они точно так же шептались со мной. Но на мне были слишком куцые штаны, слишком потрепанные кроссовки и слишком выцветшая рубашка, чтобы надеяться привлечь чье-то внимание. Чувствовать себя невидимкой было паршиво. Каждый раз мне не хотелось переезжать, но я понимала, почему нам приходится.

Мать была трудолюбивой и до крайности добросовестной, но не могла работать, когда у нее обострялся артрит. Целыми днями она сидела дома, погрузив руки и ноги в воду настолько горячую, насколько могла вытерпеть. После школы я ложилась рядом с мамой в кровать, растирала ей суставы касторовым маслом и «Тигровым бальзамом», включала ее любимые фильмы, чтобы хоть как-то отвлечь от боли. В конце концов на работе начинали жаловаться на пропуски, присылали предупреждение, потом еще одно, и в какой-то из дней мама возвращалась домой с последней зарплатой.