Книга Ложь за ложью, страница 45 – Софи Става

— Серьезно! — настаивает Вайолет. — Без укладки бровей я похожа на гремлина. Поэтому каждое утро встаю в полшестого.

Меня передергивает. Все, что раньше семи, мне кажется пыткой.

— Господи, для чего себя мучить-то? — говорю я и тут же спохватываюсь: — В смысле, я так не могу, видимо. — Я самокритично фыркаю, указывая на очки и бейсболку. — То есть… хочу, конечно… в теории, но эти предательские «еще пять минуточек сна»… от них не спастись. Но зачем ты это делаешь, если тебе не хочется?

Вайолет смеется.

— Не знаю, — наконец говорит она медленно, тщательно подбирая слова. — Ради Джея… — начинает она, потом замолкает, останавливается, продолжает: — Не только ради Джея, но и для всех… Взять хотя бы других мам из садика Харпер. Рядом с ними я чувствую себя… Боже, даже не знаю, как описать, они просто… какие-то слишком…

Она видит мое лицо и смеется.

— Я чушь несу, да? Ты, наверное, вообще не поняла, о чем я.

Но гримаса на моем лице — не от недопонимания. Как раз наоборот. Я понимаю слишком хорошо. «Пересмешник», где я работала, был из той же оперы — частный детсад по системе Монтессори с ценником в полсотни тысяч в год. Вот почему я с одного взгляда различаю все эти бренды, дизайнерские сумки и украшения. Родители, точнее матери, выглядели так, будто только что сошли с подиума: ухоженные и безупречные, на немыслимо высоких лабутенах, с сумками Chanel через плечо, браслетами Cartier на запястьях и бриллиантовыми кольцами в три карата, со свежими укладками, разглаженными ботоксом лбами и накачанными губами, — они легким ветерком залетали в сад по дороге на работу.

Они посылали детям (одетым, как и они, в Balenciaga и Dolce & Gabbana) воздушные поцелуи и, едва коснувшись щеками друг друга, уже на пороге подносили к ушам телефоны. Конечно, не все из них работали. Бывали и такие, как Вайолет, — те, чьим мужьям зарплаты хватало с избытком, или обладательницы родовых состояний, копившихся и приумножавшихся десятилетиями. Они могли себе позволить не работать — по крайней мере, вне дома. Их работой, если можно это так назвать, были благотворительные вечера и бранчи в ресторане «Кловер Хилл», календари светских мероприятий и управление домашним персоналом. Они одевали нянь в прошлогодние Burberry и милостиво дарили им после пары выходов искусственно потрепанные кеды Golden Goose, которые выглядели так, будто стоили шестьдесят долларов, а не шестьсот.

— Глупо, я знаю, — говорит Вайолет, — но рядом с ними я ощущаю себя полным ничтожеством. Вот это все, — она вновь указывает на себя, — моя попытка сойти за свою.

Я разглядываю ее украдкой, отмечая черты профиля. Странно, что человек с такой внешностью, как у Вайолет — скуластая, с чувственными губами, — испытывает такое же чувство неполноценности, что и я. И тут же думаю: «А как видят меня со стороны?»

— По-моему, ты выглядишь великолепно, — отвечаю я, потому что это очевидный факт. Даже лучше, чем великолепно.

— Спасибо. Но мне кажется, я выгляжу старой. Мне скоро тридцать два. В июне, — говорит Вайолет, разглядывая ногти.

Ее лицо спокойно. Не пойму, она рада этому или огорчена. Или ни то ни другое.

— В июне? — переспрашиваю я. — О, и мой день рождения в июне!

Она снова оживляется:

— Правда? Когда?

— Шестнадцатого.