Книга Боевая целительница в Академии. Книга 2, страница 96 – Виктория Рэд Харт

Не успела я залезть в ванную, как входная дверь с грохотом распахнулась. Я вздрогнула, инстинктивно схватившись за край полотенца, которое, слава богам, еще держалось на мне. На пороге стоял Румус. Взъерошенный, с темными кругами под глазами, в мятой рубашке, которую он, видимо, не менял со вчерашнего дня. От него пахло потом и кофе — горьким, крепким. Он выглядел так, будто не спал всю ночь, и, кажется, так оно и было.

— Эльза! — выдохнул он и в три шага оказался рядом, схватив меня за плечи.

Его пальцы горели. Или мне казалось?

— Где ты была? Я искал тебя всю ночь! Ты написала, что тебе плохо, что не придешь, а потом пропала! Я писал тебе, обошел всю академию, никто ничего не знал!

Голос его срывался, в глазах металось что-то похожее на злость…

Я видела, как дрожит его нижняя губа, как он сжимает мои плечи, будто боится, что я растворюсь. Он действительно переживал.

— Я… — начала я, но он не дал договорить.

— Я везде тебя искал! В лазарете сказали, что тебя нет. У подруг спрашивал, никто не видел. Дома тебя тоже не было. Я с ума сходил! Где ты была, Эльза?!

Он обнял меня резко, порывисто, прижал к груди так сильно, что мне стало нечем дышать. Я почувствовала, как его сердце колотится так же бешено, как мое. А потом поцеловал. Горячо, жадно, в губы, и я на секунду забыла, что почти голая, что мокрая, что от меня пахнет чужим домом и можжевельником. На секунду мне показалось, что всё правильно, что он тот, кто нужен.

— Ты жива, — прошептал он мне в волосы. — Слава богам, ты жива.

Я отстранилась. Не резко, но твердо. Потому что стоять так в одном полотенце — это слишком. Слишком откровенно. Слишком опасно. Я чувствовала себя голой — не только телом, а душой.

— Румус, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, — уйди, пожалуйста. Я… я еще плохо себя чувствую. Мне нужно в душ. Поговорим позже.

Он не уходил, смотрел на меня, и в его глазах горело что-то тяжёлое, ревнивое. Он переводил взгляд с лица на полотенце, на плечи, и я видела, как в нём борются два чувства: облегчение и подозрение.

— Где ты была? — повторил он. — Всю ночь. Где ты была? — процедил он сквозь зубы.

Я отвела взгляд. Сделала вид, что поправляю край полотенца, хотя на самом деле просто не могла смотреть на него.

— Спряталась в лазарете, — соврала я тихо. — Боялась, что это подстава эдильгийцев. Поэтому и сказали, что меня там нет. Я не хотела, чтобы кто-то знал.

— Ты что, мне не доверяешь? — он взвинтился, стал жестче. В голосе прозвучала обида — детская, почти болезненная.

— Я была не в состоянии давать сложные указания, — ответила я устало. — Мне было очень плохо, Румус. Я еле соображала. У меня кружилась голова, меня тошнило, я не понимала, где нахожусь.

Он помолчал, вглядываясь в мое лицо. Его взгляд скользил по мне, и я молилась, чтобы он не заметил чужого запаха, не догадался. Потом Румус отступил, разжал пальцы.

— Ладно, — сказал он. — Поговорим позже.

Развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась — не хлопнула, а тихо щелкнула, будто он боялся меня напугать.

Я прислонилась спиной к стене и выдохнула. Закрыла глаза. Сердце постепенно успокаивалось.

Он переживал. Искал меня. Беспокоился.

Значит, я ему не безразлична. Может быть, у нас всё и получится. Может быть, он серьезен. Я почти поверила в это. Почти.