Книга Боевая целительница в Академии. Книга 2, страница 128 – Виктория Рэд Харт

— Я не инструмент, — тихо возразила Эльза.

— Все так говорят, — Симона усмехнулась. — Линда тоже так говорила. А теперь посмотри на меня.

Эльза посмотрела. И впервые за всё время увидела не наставницу, не холодную женщину, от которой веяло опасностью, а другую — ту, что осталась под этой коркой льда. Белые волосы, которые когда-то были черными, мертвые глаза, которые когда-то смотрели на любимого с надеждой. И башмачки в коробочке — это всё, что осталось от сына, которого отняли и который ее ненавидит.

Она любила. Она верила. Она пошла на всё. И вот итог.

— И что мне делать? — голос Эльзы дрогнул.

— Не знаю, — Симона отвернулась к окну. — Я сама так и не поняла. Может, просто помнить: твоя жизнь — твоя. Дар — твой. Никто не имеет права делать тебя инструментом.

Симона помолчала, и в тишине стало слышно, как где-то далеко смеются студенты.

— Я часто думала: почему он дал титул сыну, а не мне? Ответ прост: потому что никогда не планировал быть со мной. Я стала для него напоминанием, что когда-то он был слабым и беспомощным. И это напоминание раздражало его.

Симона повернулась к Эльзе. В глазах блестели слёзы, ей было больно всё это вспоминать.

— Запомни, — еле сдерживая слёзы, сказала она. — Если мужчина клянется в любви, но при этом решает только свои проблемы, даже не запоминай его имя. Это просто болтливый пациент.

Она утерла слёзы, тяжело вздохнула и села обратно за свой стол, вновь стала той холодной женщиной и, даже несмотря на Эльзу, вдруг сказала:

— Любовь — это когда помогает тебе с твоими проблемами, а не приходит только со своими. Иначе ты просто его бесплатный обслуживающий персонал. А теперь иди. Мне нужно работать.

Эльза поднялась, у двери остановилась, обернулась.

— Спасибо.

Симона не ответила — смотрела в темноту за стеклом, и лампа бросала на ее лицо длинные тени.

Эльза вышла в коридор и прислонилась к стене.

Перед глазами стояли крошечные башмачки с золотой вышивкой. И голос Симоны: «Инструментам не дают титулы».

Эльза закрыла глаза. Дыхание никак не выравнивалось.

А потом в памяти всплыло другое — то, что она пыталась забыть с самой арены. Как он стоял в кругу восхищенных лиц. Как улыбался Оливии. Как смотрел на Эсталию тем самым взглядом, которым когда-то смотрел на нее. Как легко, почти не глядя, бросил ей: «Может, поужинаем как-нибудь?».

А Эльза тогда стояла в проходе, ждала, что он поднимет глаза, заметит ее. Хотя бы обернется. Они же пришли вместе: она, Тарт и он. Она же подала ему воду, коснулась его груди, вернула его к жизни после отката. А он…

Игнис даже не заметил, как она ушла.

Эльза тогда подумала: «Он устал, он взбудоражен, он не со зла». Тарт догнал ее уже за воротами, хмурый, злой, но ничего не сказал, только взял за руку и повел прочь.

А теперь эти слова: «Если мужчина клянется в любви, но при этом решает только свои проблемы, даже не запоминай его имя».

Эльза открыла глаза. Игнис не клялся в любви, но смотрел так, будто она — единственная, кто его понимает. Говорил, что она ему нужна. Приносил подарки. А когда пришел его час — забыл о ней, едва погас последний огонь.

Она медленно выдохнула. В груди саднило, но теперь не просто боль — это было предостережение. Такое же страшное, как башмачки в деревянной коробочке.