Книга Королевская кровь-14. Часть 2, страница 160 – Ирина Котова

Воздух из открытых окон тек влажноватый, прохладный после ливня: заканчивался сезон Красного Воина, и казалось, что он, словно и не жил с женой эти два месяца, торопился добрать ее любви, чтобы пережить следующие десять. Снова гремели грозы, а пузатые черные тучи по несколько раз в день поливали то крыши домов, то озеро, то леса вокруг, и грибы перли с невиданной силой. Люджина с детьми ходили в лес и возвращались с полными корзинами, а потом сидели и чистили, и сушили, и жарили с картошкой, и похлебки варили — словом, всем было, чем заняться.

Ходила сейчас Дробжек медленно, аккуратно, и не наклонялась, а подзывала младшую приемную сестру и указывала на найденный гриб. История с выгоранием научила северянку беречь себя. И следить за своим состоянием — потому что беременность ощущалась и в уставших ногах, и в общей слабости и сонливости, и в том, что при ускорении уже появлялась одышка — несмотря на то, что она как виталист и отеки себе разгоняла, и связки растянутые поддерживала, и спину обезболивала, которая ныла все сильнее.

Люджина привычно положила руку на большой живот, просканировала сына мягкой виталистической волной — и тот заворочался, почувствовал маму. Сердечко бьется ровно, здоров, никаких проблем нет. И хорошо. И хорошо.

До предварительного дня рождения — девятнадцатого августа — оставалось около трех недель, уже начались тренировочные схватки, иногда сжимавшие ей живот, но она ощущала, что еще не время. И не боялась ничего. Очень спокойно ей было здесь.

Мама один раз спросила:

— Ты тут останешься или поедешь в столицу рожать?

— Тут, мама, — ответила Люджина.

И мама Анежка, больше ничего не спрашивая, достала с чердака кучу пеленок и распашонок, еще Люджининых, прокипятила их, прогладила, пока был включен электрогенератор. Милослав подкрутил старую колыбельку — и теперь рядом со статуэткой Синей стояла крошечная кроватка, в которой через пару дней появился и матрасик, присланный Игорем — видимо, мама написала и ему. В кроватке ждал хозяина плетеный мишка.

Время словно замедлилось — каждый день могли начаться роды, и дни тянулись вязко и долго, однообразно. Здесь, в этом блаженном закрытом мирке, где война была общим прошлым, но все деловито трудились над будущим, и раны Люджины стали закрываться. Не только из-за исцеления под крылом у мамы — и из-за заботы Игоря, из-за тепла и внимательности, которые скользили в его письмах.

Она была благодарна, что он не давил на нее — и сейчас отчетливо понимала, что глупостью было выходить на работу после боя на хуторе. Она же понимала, что с ней происходит неладное, что она рассыпается — и как ответственный человек, обязана была выйти в отпуск и пройти терапию. Сначала восстановить себя, а потом уже заниматься другими.

— Я привыкла, мам, что всегда могу встать и пойти дальше, — сказала она как-то Анежке Витановне, когда они мирно беседовали за вечерним чаем, уложив детей и сидя на лавочке у дома. — А тут вот не удалось.

— Это ты в меня, — откликнулась мама чуть сварливо, — мы, Дробжеки, себя не бережем. А ты вспомни, ведь сначала в Бермонте надорвалась, и полностью не успела выздороветь, и снова в самый кипяток полезла. Да понимаю я, что не специально, что деваться некуда было, — остановила она было вздумавшую возражать дочь. — Так уж случилось, куда деваться. Да и маленький еще у тебя сил требует, а ты все прыгала так, будто одна. Эх, — и она ласково погладила дочь по животу. — И чой-то тебя твой полковник не остановил? Меня вон хоть Мил осаживает, то одно на себя берет, то другое, сама видишь.