Книга Мой любимый зверь, страница 102 – Матильда Старр

И как-то вдруг стало совсем не важно – что там у Стаса за невеста, и как все сложится потом. Какая разница, если никакого «потом» у них может не быть? Если завтра все закончится – для нее или для него.

Или для них обоих.

Она выключила воду, замоталась полотенцем и вышла из ванной. Безошибочно определила, в какой он комнате. Замерла на мгновение перед дверью. И толкнула ее.

Стас стоял у окна, вглядываясь в ночной город. Не обернулся, хоть явно услышал, что она вошла. Сердце пропустило удар, внутри все томительно сжалось – таким родным и нужным показался ей этот силуэт на фоне огней. И не было в жизни занятия лучше, чем просто стоять вот так и любоваться им.

Но она пришла сюда не за тем, чтобы стоять и любоваться.

Движение руки – и полотенце с тихим шорохом скользнуло на пол.

Стас оглянулся:

— Решила прогуляться? Не советую, завтра…

Она сделала шаг навстречу. И еще один. Больше не понадобилось. Стас сам приблизился, притянул ее к себе, сжал так крепко – если бы она была все еще человеком, было бы больно. Впрочем, и так было больно. Но она ни за что не согласилась бы отдать ни крупицы этой сладкой, упоительной боли.

В одно мгновение неправильная, изломанная реальность, в которой она жила все это время, вдруг стала гармоничной и правильной. Словно так и должно быть. Жаркое тело под ее пальцами, его горячие ладони, тискающие ее обнаженную кожу Губы – пьянящие и пьяные, колючая щека, шея, и снова губы, губы, губы.

Инга чувствовала, как колотится его сердце, разгоняя кровь, и ей казалось, что оно разгоняет и ее кровь тоже, и эта кровь кипящей лавой бежит по их общим венам. И она теперь – не она, а он – не он. Они – что-то новое. Нечто лучшее, чем все то, чем они могли бы стать по отдельности. Они – одно. И, кажется, их уже невозможно оторвать друг от друга, стоит попытаться – и хлынет кровь. Они – целое. По крайней мере, на эту ночь.

— Инга, – выдохнул он, – послушай…

И сердце тревожно сжалось. Она не хотела услышать еще одно «мы не должны». Она не хотела, чтобы он что-то объяснял или извинялся. Нет! Она не допустит, чтобы он несколькими словами разбил то хрупкое, что сейчас возникло.

— Молчи. Пожалуйста, не хочу ничего слушать.

Она подняла взгляд. В его темных глазах полыхал жар желания. Дикого, яростного, необузданного. Этот жар словно свел ее с ума. Она дрожащими пальцами принялась расстегивать его рубашку. Руки так тряслись, что пуговицы выскальзывали, не давались. Она вцепилась в ворот и рванула изо всех сил, и чертовы пуговицы брызнули во все стороны. Поскуливая от нетерпения, она стащила тонкую ткань, бросила на пол и прижалась к нему изо всех сил. Обвила обеими руками, впечатав потяжелевшие груди в мужскую крепкую грудь. Вдохнула его запах, его дыхание, ощущая обнаженным телом жар его кожи. В голове словно взорвалось что-то, разметав все, что было в ней рассудочного и разумного, и освободившееся место заняла одна мысль: «Мой! Мой мужчина!» Его рот смял ее губы – жадно и требовательно, их языки сплелись, нападая и отступая, терлись друг о друга в безумно возбуждающем танце. По телу пробегали волны дрожи и жара, воздух кончился, и нечем было дышать… Да и черт с ним, с воздухом, когда можно стоять вот так вот тесно, сливаясь в одно целое, и целоваться до одури, до потери сознания. Целоваться и гладить его обнаженную спину, обмирать от удовольствия, ощущая, как перекатываются под разгоряченной кожей налитые силой мышцы. Гладить и мять, и слегка царапать… Господи, как давно она об этом мечтала, немыслимо давно… Она спустилась вниз по спине, провела пальцами над самыми брюками, и нырнула ладонями под пояс. Он со свистом втянул в себя воздух, сильные руки проехались по ее спине и стиснули ягодицы, прижали плотнее к внушительному бугру, растянувшему ткань брюк, заставив ее задохнуться от острой вспышки возбуждения. Низ живота полыхал колючим жаром, наливался какой-то странной голодной тоской.