Книга Котёнок Котаева, страница 62 – Тиаверра

Вот ещё одна хуета, которой не было в моих планах.

Сергей Павлович перечитывает запись, ещё раз смотрит на пациентку и кивает медсестре:

— Оформляйте ангиографию.

Только когда женщину увозят, Гера замечает меня в дверях.

Профессиональная уверенность остаётся на месте. Краснеют только щёки.

— Ты давно здесь?

— Достаточно, чтобы понять: мягкая ты ровно до тех пор, пока кто-нибудь не пытается выписать пациентку, не проверив сосуды.

— Я не была жёсткой. Я просто… там сочетание признаков. Если боль новая и с этой же стороны птоз и миоз, это нельзя объяснить только мигренью.

— Чудо, я тебя хвалю. Не надо срочно выдавать мне клиническое обоснование собственной охуенности.

Она поправляет край халата и всё-таки улыбается.

Позже ангиография подтверждает её подозрение. Пациентку госпитализируют, а Гера выходит из ординаторской с тем же лицом, с каким утром написала в чат своё первое нормальное «нет».

Я встречаю её у окна.

— График исправили, — говорит она первой. — Наталья Андреевна сказала, что строку перенесли из старого черновика и не проверили дату. Я попросила показать, откуда она появилась. Старого черновика с моей фамилией не нашли.

— Потому что его, скорее всего, не было.

— Скорее всего. Она убрала смену и обещала выяснить, кто правил файл. И я справилась сама.

Последнюю фразу Гера произносит мягко, но мне она предназначена точнее любого укола.

— Справилась.

— Поэтому не спасай меня каждый раз, пожалуйста. Я знаю, что иногда долго объясняю и что мне трудно отказать. Но если ты всё время будешь входить раньше, чем я успею сказать сама, я так и не научусь. И ещё… помощь — это почти единственное место, где я обычно не чувствую себя неловкой. Когда человеку что-то нужно, я понимаю, что делать. Посмотреть пациента. Выйти на смену. Подменить. Ответить. А когда нужно сказать, что я не буду, мне кажется, будто я делаю человеку хуже специально. Я понимаю, что это не совсем разумно. Просто у меня это не выключается от одной хорошей речи, даже если речь была очень громкая и с большим количеством… слов.

Мат она не произносит даже в пересказе моего мата.

Вместо этого стоит передо мной с огромными голубыми глазами и объясняет, почему собственное удобство для неё звучит почти как чужая боль.

— Я не собираюсь делать из тебя женщину, которая посылает всех нахуй до завтрака, — отвечаю я. — Во-первых, больница не переживёт двух таких сотрудников. Во-вторых, я не собираюсь тебя переделывать. Мне нравится, что ты помогаешь. Не нравится, когда чужие люди называют твою помощь своей до того, как ты открыла рот. Хочешь — согласишься. Хочешь — откажешься. Но вписать твоё «да» до вопроса — уже не доброта, а охуевшая попытка распоряжаться тобой. Меня такое бесит независимо от того, чья фамилия стоит в строке.

Гера слушает внимательно. Потом чуть наклоняет голову.

— Независимо?

— Не цепляйся к редким благородным формулировкам, котёнок. Конечно, с твоей фамилией бесит сильнее.

Она краснеет, но не прячет улыбку.

— Хорошо. Тогда в следующий раз сначала дай мне попробовать самой.

— Уже дал. Я полчаса молчал. У меня, возможно, начались необратимые изменения личности.

— Двадцать три минуты.

— Ты считала?

— Я отправила тебе сообщение в девять двенадцать, а график исправили в девять тридцать пять.