Книга Легенды морей, страница 119 – Валерий Гуминский

— Учить ещё и учить эту макрель сопливую, — сплюнул в воду Пегий, теребивший до этого свою бороду. Я чувствовал, как переживал капитан за своего ученика в момент манёвра, и только потом, когда «Кракен» сел на воду, позволил себя съязвить. — Сигнальные огни гасить! Вахте приступить к службе! Остальным — спать!

Прежде чем уйти к себе в каюту, я проверил посты, на которых стояли мои штурмовики. На последнем совещании перед отплытием из Скайдры было решено привлекать бойцов на ночные вахты. Мы одна команда, и это правило соблюдалось. Отыскав дона Ардио на полубаке, я поинтересовался, сколько человек он выставил.

— Четверых, — ответил Леон, кутаясь в плащ. — Как обычно. Корма, нос и борта. Думаешь, мы уже полностью влезли на чужую территорию?

— Кабы знать, — я пожал плечами. — Тюленя поставь на «собачью вахту». У него слух такой, что за десять кабельтовых шум услышит. Гнусные делишки, обычно, творятся на рассвете.

— Ясно, — дон Ардио усмехнулся. — Если сам командор Сирота беспокоится, то экспедиция выйдет весёлой. А чутьё его никогда не обманывало.

— Поговори мне, — добродушно погрозив ему пальцем, я отправился спать.

Вторые сутки безмятежного плавания. Даже не верится, что море может быть насколько дружелюбным и спокойным, притом и без штиля. Ветер надувает паруса и гонит наши корабли вперёд, и мы даже не обращаем внимание на островки, мелькающие то по левому, то по правому борту. Их здесь много: поросших густой зеленью разнообразных деревьев и кустарников; вздымающихся скальными выступами, над которыми тучами вьются птицы; голых, как тот, самый первый встреченный нами пятачок земли; и даже с удобными бухточками, лазоревой водой и чистейшим песком.

Аттикус вместе со штурманом Вернером, коего тоже завербовал Пегий ещё в Скайдре, отмечает на карте все эти островки, давая им названия, порой причудливые: Голубой, Трясущаяся Скала, Убежище моряка, Песчаный пляж, Штормовой, Печальный, Бурный Риф. Я пытался выяснить, по какой логике им присваивали имена. Но, глядя на бутылку аксумского рома, прижимавшую один из краёв карты, мне становилось понятно, откуда черпали идеи эти приятели. Вернер оказался любителем поэтических виршей, а Аттикус, к моему изумлению, тоже щеголял знаниями старинных баллад. Заглянув в кают-компанию, я увидел, как друг декламирует, размахивая кружкой:

— В те давние, прославленные годы

Жил полудемон, получеловек.

Он не хотел людской свободы,

Людей поработить решил навек.

И вот древнейший город Хеорот

Постигла величайшая беда:

В сраженье утром уходили воины,

Не возвращаясь больше никогда![1]

Ну и далее, в этом же духе. Вернер с просветлённым лицом слушал его, постукивая в такт карандашом по столу. Когда Аттикус закончил завывать, он, не замечая моего присутствия, похлопал в ладоши и воскликнул:

— Друг мой, а ты слышал когда-нибудь «Три песни»? Очень старинная баллада, была написана на фарисском наречии… Вот, послушай.

'Три песни я знаю: в одной старина!

Тобою, могучий, забыта она;

Ты сам её в лесе дремучем сложил;

Та песня: отца моего ты убил.

Есть песня другая: ужасна она;

И мною под бурей ночной сложена;

Пою её ранней и поздней порой;

И песня та: бейся, убийца со мной!' [2]