Книга Осколки легенд. Том 2, страница 71 – Андрей Васильев

Виктор Семенович оказался молодым совсем мужчиной, ему, похоже, тридцати еще не было. Ну или он только через этот рубеж перевалил. Был он улыбчив, крепко сбит и вдобавок недурен собой. «Наверняка бабам нравится», — решила про себя Павла, что по факту означало, что в другие времена и при других обстоятельствах она и сама бы с ним не отказалась лечь в постель. Кем-кем, а ханжой она никогда не была. Не имелось у нее на это ни возможности, ни желания.

— Моя фамилия Абакумов, — представился владелец кабинета, не вставая из-за стола. — А вы, стало быть, Веретенникова?

— Точно так, гражданин начальник, — без тени шутовства ответила женщина. — Веретенникова Павла Никитична, осужденная по статье 58 пункт «г», в настоящее время…

— Находящаяся передо мной, — оборвал привычно-тягостные для Павлы перечисления особенностей ее социального статуса Абакумов. — Да. Стоять не стоит, потому присаживайтесь. Чаю?

— Не откажусь, — не чинясь, произнесла Веретенникова, усаживаясь за вытянутый совещательный стол.

— Николай Николаевич, не сочти за труд, распорядись, — попросил Виктор Семенович Зобнина. — И до десяти вечера свободен. Но в десять ровно быть у меня, ясно?

— Так точно, — козырнул теперь уже бывший сопровождающий Павлы и, не даже не прощавшись с ней, вышел из кабинета.

— Бывали тут раньше? — обвел рукой кабинет Абакумов. — Не так ли?

— Случалось, — не стала скрывать Веретенникова. — В начале тридцатых, еще до того, как Кирова застрелили. Агранов тогда был первым замом Ягоды, руководил всеми оперативными службами, вот я несколько раз вместо Бокия сюда на совещания и приходила, когда он сам не мог. Потом Агранов в Ленинград отбыл, а по возвращении занимался уже совсем другими делами, далекими от тех, которые были в моем ведении. Рютин, Пятаков, Радек и так далее.

— Вы бы эти фамилии всуе не поминали, — с улыбкой посоветовал ей Виктор Семенович. — Ни к чему хорошему это не приведет.

— Так я хорошего от жизни давно не жду, — одернула ворот ватника, который так и не сняла, Павла. — Я еще вчера сидела на бревнышке, смотрела на тундру и думала, что это навсегда, что тут меня и закопают.

— Но не камыш же рубила и не лес валила, — резонно заметил Абакумов. — Это куда хуже. И жизнь людскую подобный труд сокращает значительно быстрее.

— Не поспоришь, — согласилась с ним Веретенникова. — Давно гадаю, кому за такой поворот в своей судьбе «спасибо» сказать. Кстати — не подскажете?

— Нет. Сам удивился, увидев в вашем деле протокол о пересмотре сначала приговора, а потом и статьи, но докапываться до истины не стал. И неинтересно, и ни к чему, и времени на это нет. Война идет, Павла Никитична, вот какая штука. И этот факт требует от нас напряжения всех сил и подключения всех резервов. Даже тех, которые вроде бы окончательно списаны со счетов.

В этот миг в ушах Павлы прозвучал мелкий дребезжащий смешок старого саама Лухты, в котором послышались ей смешанные в одно целое насмешка и злорадство. «Старый ты хрен, — подумала она. — Как ты сказал, так всё и вышло! Признаю!»

Если в центре Москвы близость фронта и тревога за столицу ощущались невероятно сильно, то здесь, в переулках Сухаревки, на первый взгляд казалось, что никакой войны и нет. Вроде совсем рядом, около бывшей «шереметьевской» больницы, которой в конце двадцатых присвоили имя доктора Склифосовского, стоят зенитки, по Садовому кольцу то и дело проезжают машины, в кузовах которых сидят солдаты, а тут — тишина и покой. Далеко не во всех домах стекла окон заклеены крест-накрест бумагой, на стенах не так часто встречаются листовки и плакаты, сообщающие горожанам о том, что враг на подходе, и призывающие к бдительности, да и патрулей поменьше курсирует.